Имя материала: Мир культуры (Основы культурологии)

Автор: Быстрова А. Н.

§  1  природа и культура

 

Русский поэт XX века Николай Заболоцкий (1903—1958), написавший множество вдохновенных стихов о природе, в одном из них говорит:

 

С утра обремененная работой,

Трудом лесов, заботами полей,

Природа смотрит как бы с неохотой

На нас, не очарованных людей.

 

И лишь когда за темной чашей леса

Вечерний луч таинственно блеснет,

Обыденности плотная завеса

С ее красот мгновенно упадет.

 

Вздохнут леса, опущенные в воду,

И, как бы сквозь прозрачное стекло,

Вся грудь реки приникнет к небосводу

И загорится влажно и светло.

[107, т. 1. с. 333]

 

Среди эпиграфов к этой книге есть слова Н. Заболоцкого о двух мирах — природе и культуре. Первый — мир, который нас творил, второй — тот, который мы сами творим “по мере наших сил”.

Действительно, культура разворачивается всегда в каком-либо природном контексте. Он выступает как место действия человека и, естественно, во многом определяет и сам характер этого действия. Но природа не является только лишь ареной, на которой разыгрывается спектакль человеческой жизни, и не становится декорацией для бытия культуры. Она сама выступает действующим лицом культурного процесса в целом.

В мире существуют только природа и культура. Все остальное — частные случаи либо одного, либо другого. В рассуждениях многих мыслителей прошлого культура и натура — вечные антагонисты. Хотя взаимодействие этих двух начал было отмечено еще Демокритом, назвавшим культуру “второй природой”, общим местом большинства рассуждений об их взаимодействии является стремление подчеркнуть тезис о том, что культура — искусственная среда, “разностороннее “социальное наследие”, именно то, что люди проносят через века” [94, с. 12]. В таком контексте “река — это природа, канал — культура. Кусок кварца — природа, наконечник стрелы — культура. Стон — природен, слово — достояние культуры. Запах — природа, ароматы и, парфюмы — культура” [там же, с. 13].

Все сказанное, действительно, справедливо. Любая деятельность человека, меняя природу, вносит в нее человеческое начало, и именно оно будет сопровождать человека на протяжении всей его истории:

 

Как все меняется! Что было раньше птицей,

Теперь лежит написанной страницей;

Мысль некогда была простым цветком;

Поэма шествовала медленным быком...

[107, т. 1, с. 202]

 

Главные мысли, высказанные различными теоретиками по поводу взаимодействия природы и культуры, можно в общем виде свести к следующим положениям:

— природа божественна и должна представлять собой предмет восхищения и созерцания, культура же в таковом созерцании и заключена;

— природа и культура — единое целое, и деятельность человека “окультуривает”, упорядочивает естественную среду;

— природа существует для человека, который на ее основе создал вокруг себя “вторую природу”;

— природа и культура — антагонисты, и человек, вторгаясь в мир природы, губит и себя, и природу;

— “природа — не храм, а мастерская, и человек в ней — работник” (Тургенев);

— природа осуществляет “насилие над человеком”, так как ее законы противостоят величию человеческого духа;

— “вся природа — единый деятельный мир, она постоянно находится за работой” (Дидро);

— только человек “преодолевает” природу.

В этих и других рассуждениях видно, как все дальше и дальше уходит человек от природы, создавая нечто, лишь ему одному присущее. И хотя сам человек — существо не только социальное, но и, в первую очередь, природное, сама его природа как бы противостоит его внеприродному состоянию. Очень хорошо иллюстрируют такое противоречие некоторые этические учения древних греков. Например, ученик Сократа Аристипп (435—355 до н. э.) считал, что главное благо для человека — это удовольствие; подлинные удовольствия — телесные (т. е. те, которые обусловлены природным началом человека), а знания хороши уже тем, что позволяют полнее наслаждаться. Его оппонентами были и его современники, например, Антисфен из Афин (435—375 до н. э.), и более поздние мыслители, например, Эпикур (341—271 до н.э.). Уже у них благо человека далеко отстоит от его телесности: Антисфен, призывая быть близким природе, предлагал не стричься и ходить босиком, но при этом считал, что “лучше помешаться, чем наслаждаться”, а Эпикур, напротив, предполагал удовольствие обязательным для человека, хотя удовольствием считал отсутствие страданий, свободу от телесных и душевных тревог. Если античность признавала природу как некую мировую гармонию — Космос, частью которого был и сам человек, то Средневековье, рассматривая природу как творение Бога, т. е. как нечто второсортное по сравнению с духом, а человеческую плоть — как сосуд соблазнов, считало, что человеческий дух, хотя и вторичный по отношению к божественному, способен слиться с ним в вере. Только эпоха Возрождения новым взором увидела природу, испытала восторг перед ее богатством, перед разнообразием природных форм и перед величием человека, готового соперничать с природой и самим Богом в создании новых форм. Так шаг за шагом, в зависимости от главных целей и задач того или иного времени, менялись, то расширяясь, то сужаясь, представления о взаимодействии культуры и природы.

Однако ни слияние природного начала с человеческим, ни полное их разделение и противопоставление не исчерпывают многообразия их взаимодействий. Культура как сугубо человеческое явление одновременно воздействует на природу, адаптирует человека к природе, ищет пути гармонизации отношений человека и природы, а также зависит от природы. И если вопросы воздействия человека и его культуры на природу рассматриваются довольно часто, то гораздо менее внимания уделяется зависимости человека и культуры от природы.

Некоторые моменты анализа такой зависимости можно встретить, например, в работах французского просветителя Шарля Луи Монтескьë (1689—1755). Желая найти материалистическое основание различным культурным феноменам, начиная от обычаев и нравов тех или иных народов и заканчивая общественными законами, он в качестве такого основания называл климатические условия, в которых живет тот или иной этнос. Монтескьë считал, что климат обусловливает некоторые физические особенности организма человека, воздействующие на всю систему поведения, моральных норм и правил, а через них и на общественное устройство общества. Вот фрагмент его рассуждений:

“Холодный воздух производит сжатие окончаний внешних волокон нашего тела, отчего напряжение их увеличивается и усиливает приток крови от конечностей к сердцу. Он вызывает сокращение этих мышц и таким образом еще более увеличивает их силу... Поэтому в холодных климатах люди крепче. Деятельность сердца и реакция окончаний волокон там совершаются лучше, жидкости находятся в большем равновесии, кровь энергичнее стремится к сердцу, и сердце в свою очередь обладает большей силой. Эта большая сила должна иметь немало последствий, каковы, например, большее доверие к самому себе, т. е. большее мужество, большее сознание своего превосходства, т. е. меньшее желание мстить, большая уверенность в своей безопасности, т. е. больше прямоты, меньше подозрительности, политиканства и хитрости. Поставьте человека в жаркое замкнутое помещение, и он по вышеуказанным причинам ощутит очень сильное расслабление сердца. И если бы при таких обстоятельствах ему предложили совершить какой-нибудь отважный поступок, то, полагаю, он выказал бы очень мало расположения к этому. Расслабление лишит его душевной бодрости, он будет бояться всего, потому что будет чувствовать себя ни к чему не способным. Народы жарких климатов робки, как старики; народы холодных климатов отважны, как юноши.

Так обстоит дело и с ощущением боли: она возбуждается в нас разрывом волокон нашего тела... Но очевидно, что массивные тела и грубые волокна народов севера способны подвергаться такому расстройству менее, чем нежные волокна народов жарких стран, душа их поэтому менее чувствительна к ощущению боли. Чтобы пробудить в московите чувствительность, надо с него содрать кожу.

При такой нежности органов людей жарких стран душа их в высшей степени восприимчива ко всему, что связано с соединением обоих полов: там все ведет к этому предмету.

В северном климате физическая сторона любви едва ощущается с достаточной силой; в умеренном климате любовь, сопровождаемая бесчисленными аксессуарами, прельщает разными приманками, которые кажутся любовью, хотя на самом деле все это еще не любовь; в более жарком климате любовь любят ради нее самой, там она единственная причина счастья, там она сама жизнь.

...В северном климате вы увидите людей, у которых мало пороков, немало добродетелей и много искренности и прямодушия. По мере приближения к югу вы как бы удаляетесь от самой морали: там вместе с усилением страстей умножаются преступления, и каждый старается превзойти других во всем, что может благоприятствовать этим страстям. В странах умеренного климата вы увидите народы, непостоянные в своем поведении и даже в своих пороках и добродетелях, так как недостаточно определенные свойства этого климата не в состоянии дать им устойчивость.

В климате чрезмерно жарком тело совершенно лишается силы. Тогда расслабление тела переходит и на душу: такой человек ко всему равнодушен, не любопытен, не способен ни на какой благородный подвиг, ни на какое проявление великодушия, все склонности его приобретают пассивный характер, лень становится счастьем, там предпочитают переносить наказания, чем принуждать себя к деятельности духа, и рабство кажется более легким, чем усилия разума, необходимые для того, чтобы управлять собою” [203, с. 350—353].

Из приведенного текста видно, как автор настолько прямолинейно устанавливает связи между природными и культурными феноменами, что у современного читателя это может вызвать только улыбку. Мы хорошо знаем, что человек, рожденный в жарком климате, но взращенный и воспитанный в ином, может как усвоить культурные нормы этой иной климатической зоны, так и не воспринять их, в зависимости от того, какая культурная традиция оказала на него основное воздействие. Современное искусство наполнено историями о людях одного континента, натурализовавшихся в другом, людях одной культуры, воспринявших другую, а также и о людях, оказавшихся как бы вне всех культур. Нам также хорошо известно, что жители жаркого климата могут оказаться стойкими и мужественными, а жители холодного — проявлять слабость и робость, люди юга могут быть высокоморальными, а северяне — лукавыми и неверными и т. д.

Л. Н. Гумилёв рассматривал вопрос взаимодействия природы и культуры в несколько иной плоскости. Он говорил о существовании того или иного народа как одной из составляющих биоценоза (греч. bios “жизнь” + koinos “общий” — совокупность растений, живых существ, микроорганизмов, населяющих определенную географическую область). А это значит, что и человек — такая же составляющая природного цикла, как и любое природное явление, и так же зависит от условий, в которых он живет и развивается. Мы можем сделать вывод о том, что и культура тоже зависима от природных условий, но это не та зависимость, о которой рассуждал Монтескьë.

Гумилёв считал, что “непосредственно на человеческий организм и на любой человеческий коллектив влияет не Земля, а определенный ландшафт” [88, с. 104]. Этот ландшафт заставляет все обитающие на нем живые существа изменяться, насколько позволяют особенности данного вида. “Тундра, лес, степь, пустыня, горы, водная среда, жизнь на островах и т. д. — все это... накладывает особый отпечаток на организм. Те виды, которые не в состоянии приспособиться, должны переселиться в другой географический ландшафт или вымереть” [там же]. Это относится не только к животному миру, но и к человеческому сообществу. Когда возникал тот или иной этнос, он существовал именно по этим законам. Гумилёв говорит о том, что многие племена, особенно охотники, рыболовы, собиратели, чаще всего долгое время не изменяли ландшафт. Но не всякий ландшафт позволял древним племенам выживать. Поэтому “народы, практиковавшие интенсивное земледелие: египтяне, шумеры, древние иранцы, индусы и китайцы, ...приспосабливали ландшафт к своим потребностям” [там же, с. 105]. Гумилёв предполагал, что воздействие людей на природу “определяется характером, а не степенью развития культуры”.

Однако, продолжая мысль Гумилёва, можно сказать, что не только характер живущих в данном ландшафте племен, но и особенности самого ландшафта принуждали людей к тому или иному виду деятельности. Так, в Египте, начиная с древнего царства (IV тыс. до н. э.), знали только две земли: Черную, плодородную, в долине единственной реки, Нила, и Красную — горячую землю пустыни [194]. И вся деятельность живущих на Черной земле людей была связана с Нилом и циклами разлива и засухи. Так возникла необходимость решения сложнейшей инженерной задачи — строительства мелиоративной системы для отвода лишней воды в периоды разлива и удерживания ее во время засухи, что было возможно лишь с созданием централизованного государства, способного организовать такое строительство. Из-за отсутствия железорудных месторождений египтяне пользовались каменными и медными орудиями труда, а дорогостоящее железо было доступно только очень состоятельным людям: они заказывали из него украшения и даже покрывали их золотом, которого здесь было в избытке.

Другими словами, природная среда становится условием многих культурных процессов: она определяет основные виды деятельности, ремесла и профессии. Например, на Руси особенно ярко развилось деревянное зодчество: изобилие природного материала, легкость его обработки вызвали к жизни не только характерные особенности архитектуры, но развили мастерство резьбы по дереву, равную которой вряд ли можно найти в других культурах. Интересно проследить, например, какую роль сыграли природные особенности в возникновении письменности: в Египте использовали для письма папирус, заросли которого в пойме Нила были практически неисчерпаемы, в Междуречье — самый естественный для этих мест материал — глина, на Руси — береста, в Китае после письма на бамбуковых дощечках использовалась природная шелковая нить бабочки-шелкопряда, и лишь гораздо позже изобрели бумагу.

Естественный ландшафт не только “предлагал” живущему в его условиях народу свои возможности для материальной деятельности, он был той основой, на которой складывалось образное мышление, развивалась фантазия, возникали верования. Если мы обратим внимание на сохранившиеся древние произведения искусства, то отметим, что их характерные особенности во многом продиктованы средой обитания породивших их народов. Это изображения животных, естественно существовавших в той или иной местности. Любопытно, что бродячие, а затем и кочевые племена гораздо реже рисовали животных, а впоследствии у народов, чьими предками были кочевники, например, арабов, более поздняя их религия — ислам — запрещала предметное изображение животного мира. Священные животные — тотемы — у каждого народа различны: например, у жителей Египта никогда не было среди тотемов кролика, лошади или тигра, зато, напротив, были антилопа, жираф, гиппопотам, цапля, крокодил и даже насекомые — жук скарабей, скорпион и другие. У многих народов священным животным был медведь, но никогда он не становился таковым в тех местах, где это животное не водилось.

Божества, которым поклонялись древние народы, чаще всего были персонифицированными силами природы, и здесь действовал тот же принцип: у египтян, где практически не бывало дождей, не было и бога дождя (только в очень поздний период, познакомившись с греческой мифологией, египтяне почитали бога бури, тьмы, ветра и грозы — Махеса). И наоборот, в природных условиях Греции, языческой Руси главным божеством становились                         Зевс-громовержец, Перун — бог грозы.

Да и в целом картина мира, созданная тем или иным народом, явственно вытекает из природных условий, в которых осуществляется весь процесс жизнедеятельности людей. Если мы проследим, как рисуют себе различные племена и народы происхождение мира, то кроме общего для всех представления о первоначальном хаосе и последующем упорядочении мира, в остальном будут существенные различия: от возникновения мира из водной стихии до супружеской близости верховных божеств.

Конечно, не стоит связывать все культурные особенности народа исключительно с природными данными, как это делал Монтескьë. В возникновении и развитии культуры участвуют различные факторы, находящиеся в самых сложных взаимодействиях. Можно было бы отметить и то, что именно природные условия Египта — природный ритм реки, необходимость создания сложных мелиоративных сооружений для осуществления земледелия, единственного способа выживания в этих условиях — существенно повлияли на создание централизованного государства. Но не следует абсолютизировать этого, так как и там, где отсутствовали подобные условия, например, в Китае, тоже сложилось централизованное государство, но по иным причинам, не природного характера. Тем не менее Греция именно благодаря природным условиям создала полисную систему, поскольку расселение племен в долинах между гор обеспечило им определенную автономность. Огромные пространства древней Руси позволили долгое время существовать независимым княжествам. Таким образом, мы можем сказать, что различные причины могут приводить к сходным последствиям, но одно в этом вопросе существенно: а именно то, что в основании сходных или различных тенденций могут лежать природные факторы. Мы должны лишь обратить внимание на то, что эти факторы могут каждый раз вызывать различные реакции, и это, как отмечал Гумилёв, обусловлено и особенностями характера народа.

Отношения природы и культуры не ограничиваются зависимостью некоторых сторон культуры от природы, в гораздо большей степени культура воздействует на природу, поэтому даже неспециалисту заметно, что в мире различаются как восприятие природы, так и сам характер отношений с ней в восточной и западной культурах.

 

Природа и восточная культура

 

Все, кто занимается ориенталистикой, то есть изучает восточные культуры, отмечают, что центральное место в них занимает представление о космической целостности всех сторон и явлений мира. Это единство охватывает не только различные природные феномены, но и человека, и все его проявления как материального, так и духовного свойства. Все в мире оказывается накрепко связанным причинно-следственными связями, ни один поступок не случаен, он входит в общую систему законов и взаимодействий, и ни один человек не может безнаказанно нарушить эту систему.

Так, для Индии характерно представление о том, что космическими силами предопределены не только каждое земное явление природы, но и судьбы людей, начиная от рождения их в какой-либо социальной среде (варне) и заканчивая их личной судьбой как земной, так и посмертной. Предопределено и поведение человека, оно становится условием целой цепи дальнейших перерождений либо в более высоком сословии, либо в виде какой-либо природной твари. Поэтому весь мир — явление живое, каждый природный феномен может оказаться некогда жившим человеком. При таких взглядах (более подробно об этом см. в IX главе) не может возникнуть и сама идея преобразования природы, вмешательства в ее естественное бытие. Конечно, природа Индии и сама настолько изобильна, что в основном не нуждается в слишком активном ее изменении. Современный индийский философ С. Радхакришнан в двухтомном труде об индийской философии пишет: “Судьба дала Индии местоположение, где природа отличалась обилием своих даров... Щедрая природа в изобилии доставляла пищу, и человек был избавлен от тяжкого труда и борьбы за существование. Индийцы никогда не чувствовали, что мир был полем битвы, на котором люди сражались за богатство и власть” [254, с. 11, 12].

Но даже и в иных регионах Востока, где “люди сражались за богатство и власть”, целостность представлений о мире требовала воспринимать природу как нечто священное, исходное, требующее почтительного отношения, исключающего навязывание природе своей воли и не допускающего изменений в ней по своему усмотрению. В Китае считалось, что одновременно частью природы и высшим моральным законом было Небо, которое “накажет” за любое вмешательство в некий общий космический закон, который великий китайский мыслитель Лао-цзы назвал емким понятием “дао”. Считалось, что Небо давало право на власть и жестоко карало за злоупотребление этой властью. Прежде чем действовать в мире, считали в древнем Китае, нужно познать свое собственное дао, так же, как и дао вселенной. В этом невмешательстве в общий миропорядок заключалась для китайцев высшая мудрость.

Японское представление о том, что весь мир — результат любви высших божеств, во многом лежит в основе эстетического отношения к природе. А поскольку природа всегда прекрасна, постольку излишнее вмешательство в природу лишь разрушает ее красоту. Поэтому и здесь сохраняется принцип единства человека с природой, и буддистские взгляды, преобразовавшись в японской культуре, предлагают человеку преодолевать природные катаклизмы, которых достаточно в маленькой Японии, меняя себя, свое отношение к миру, но ни в коем случае не сам мир.

Таким образом, восточная культура в своих отношениях с природной средой создала представление о нерушимости гомеостаза Вселенной. Этот взгляд лежит в основе восточного мировоззрения и, принимая каждое явление как равноценную и значимую часть Вселенной, не провоцирует активного вмешательства в природную среду.

Совсем иное отношение к природе являет собой западная культура.

 

Природа и западная культура

 

Как ни покажется это странным, традиция взаимодействия западной культуры и природы берет свое начало в египетской культуре и культуре Междуречья. Именно здесь сами природные условия потребовали, чтобы во имя выживания общества люди не покладая рук трудились, коренным образом изменяя природу. Строительство каналов, преследующее целью не только задержать нужное количество воды, но и сбросить ее излишки, изменяло ландшафт, способствовало процветанию и уверенности в том, что природа может покориться воле человека. Именно здесь мир выступал “полем битвы”, по выражению Радхакришнана. Именно в Междуречье были созданы искусственные сады — знаменитые сады Семирамиды.

Греческая цивилизация, многие мыслители которой учились у египтян и на Востоке, восприняла самую идею противостояния природе, борьбы и победы над нею. Даже греческие хтонические боги (греч. chtonos “земля”) — боги земли и подземного мира, от которых зависело развитие растений (Деметра, Гея, Дионис и др.), были, во-первых, частью повседневной жизнедеятельности, а во-вторых, с ними можно было вступать в различные отношения. Одни из них были благоприятны для людей (Деметра), другие могли порождать враждебные силы и стихии (Гея), с которыми в мифах соперничали герои. Почти все боги в греческой мифологии вступали в брачные отношения с людьми. Например, на праздниках весенних дионисии (в честь возрождения виноградной лозы) всегда происходила церемония вступления в брак Диониса с женой архонта (одного из высших должностных лиц в Афинах). Герои греческой мифологии постоянно вступают в противостояние богам и часто побеждают в этом противостоянии.

Во всем многообразии мифологических сюжетов постоянно прослеживается горделивая мысль о том, что человек может быть гораздо сильнее могущественных сил, имеющих космическую природу. Кроме того, природные условия и климат Греции оставляли желать лучшего, и земледельцам, и скотоводам приходилось постоянно прилагать множество усилий для получения желательного результата. Этому служили не только различного рода культы или магические действия, но и вся упорная практическая деятельность, активно изменяющая природные условия.

Эта практическая деятельность не всегда была процессом, улучшающим или хотя бы не разрушающим природную среду. Полудикие варварские племена, поселяясь на каком-то участке, истребляли всё, что каким-либо образом могло поддерживать их существование, и затем переходили на другое место, чтобы опустошить и его. Так, лесная зона Европы была истреблена уже к средним векам, и природа уже не смогла возобновить себя.

В период Возрождения природа считалась неисчерпаемой, воспринималась как источник всяческих благ и чудес, и это отношение не только поэтизировалось искусством, восхищавшимся богатством форм, красок и неповторимостью каждого явления, но и расходовалась, растрачивалась, потреблялась без оглядки. Эта просвещенная эпоха даже и не представляла себе возможных последствий потребительского отношения к окружающей среде. Вещественная деятельность человека вызывала восторг, а природа по христианской традиции считалась творением Божьего промысла, данным человеку на вечное пользование.

В свое время Монтескьë заметил: “Природа всегда действует неторопливо..., если же ее понужают, она скоро истощается и всю оставшуюся силу употребляет на самосохранение, совершенно теряя при этом производительную способность и творческую мощь” [204, с. 264]. Пророческие слова: этот современник рождения промышленного производства предвидел глобальные последствия разрушительной деятельности культуры, забывшей о своем единстве с природной средой.

Только к середине XX века, пережив бурное промышленное развитие, две мировые войны, оказавшиеся во многом роковыми, новейшие научные открытия, человечество пришло в ужас от своих преступлений, совершенных им в борьбе с природой за материальные блага. Слишком поздно осознали, сколь опасными для будущего были претворяемые в жизнь “человеколюбивые” принципы европейской культуры: рационализм, превращающий живую природу в мертвый объект познания, анализа, эксперимента и практического использования; разделение природного и социального начал, в результате которого социальное начало заранее получает приоритетное значение, а природное обрекается на поражение в неравной битве с человеком.

Римский клуб (см. гл. IV § 3) в 1970 году поручил Дж. Форрестеру, ученому в сфере теории управления, разработать модель глобального развития мира. На основании этой модели доклад Д. Медоуза “Пределы роста” (1972) вскрыл “перспективу глобальной катастрофы, если человечество не изменит тенденции своего развития” [169, с. 15]. Этот и другие доклады обнаружили крайне пессимистический взгляд на будущее человечества, и в связи с этим начались поиски выхода из фатального тупика, в который завела человечество его безоглядная потребительская практика. Еще в 1989 году приводились такие цифры: “Современное производство, взяв от природы 100 единиц вещества, использует 3—4, а 96 единиц выбрасывает в природу в виде отравляющих веществ и других отходов” [54, с. 193]. Такова мера истребления природы в том случае, когда природа воспринимается как нечто мертвое и не связанное с человеческими интересами, когда культура отношений с природой опускается на уровень маргинальной.

С времен постановки проблемы преодоления экологического кризиса предлагались самые разные пути его разрешения, начиная от регулировки потребления ресурсов, контроля за выбросами в окружающую среду производственных отходов и кончая идеями о выработке у специалистов нового времени особых человеческих качеств (А. Печчеи), не позволяющих человеку быть расточительным по отношению к природе.

Мы должны заметить лишь одно: спасением природы может стать только культура, но не та, европейская, расчленяющая мир, а новая культура человечества, вполне осознавшая ценность самого мира, в котором существовало и существует человечество.

 

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 | 70 | 71 | 72 | 73 | 74 | 75 | 76 | 77 | 78 | 79 | 80 | 81 | 82 | 83 | 84 | 85 | 86 | 87 | 88 | 89 | 90 | 91 | 92 | 93 | 94 | 95 | 96 | 97 | 98 | 99 | 100 | 101 | 102 | 103 | 104 | 105 | 106 | 107 | 108 | 109 | 110 | 111 | 112 | 113 | 114 | 115 | 116 | 117 | 118 | 119 | 120 | 121 | 122 | 123 | 124 | 125 | 126 | 127 | 128 | 129 | 130 | 131 | 132 | 133 | 134 | 135 | 136 | 137 | 138 | 139 | 140 | 141 | 142 | 143 | 144 | 145 | 146 | 147 | 148 | 149 | 150 | 151 | 152 | 153 | 154 | 155 | 156 | 157 | 158 | 159 | 160 | 161 | 162 | 163 | 164 | 165 | 166 | 167 | 168 | 169 | 170 | 171 | 172 | 173 | 174 | 175 | 176 | 177 | 178 | 179 | 180 | 181 | 182 | 183 | 184 | 185 | 186 | 187 | 188 | 189 | 190 | 191 | 192 | 193 | 194 | 195 | 196 | 197 | 198 | 199 | 200 | 201 | 202 | 203 | 204 | 205 | 206 | 207 | 208 | 209 | 210 | 211 | 212 | 213 | 214 |