Имя материала: Организационная психология

Автор: Занковский А.Н.

Насильственно-реквизиционная организация как первая организационная форма, созданная человеком

Единственной формой связи между дружиной и общинами в новом надобщинном образовании было насилие, а общей целью дружины, которая теперь выступала общей целью всего новообразования, выступала реквизиция общинных ресурсов. Именно поэтому этот новый тип объединения людей я назвал насильственно-реквизиционной организацией. Данное новообразование оказалось чрезвычайно устойчивым и до появления современной организации было доминирующей формой организованного поведения людей.

Рассмотрим те психологические изменения, которые претерпел труд общины в рамках новой организационной формы.

В насильственно-реквизиционной организации община уже не являлась самодостаточной и автономной группой, а становилась частью некоторой большей структуры, в которую входили другие общины, вынужденные подчиняться дружине и отдавать ей часть своих ресурсов.

Организационно-психологическая схема функционирования насильственно-реквизиционной организации представлена на рис. 4.3.

Воспроизводство ресурсов в насильственно-реквизиционной организации, на первый взгляд, изменилось незначительно: земледельческая община по-прежнему была главным производителем и ей принадлежали средства и предмет труда. Однако теперь часть продукта ее труда поступала в организационные ресурсы дружины.

Рис. 4.3. «Контур» власти и воспроизводства ресурсов в насильственно-реквизиционной организации

 

Психологические изменения, которые претерпел труд общинного человека в насильственно-реквизиционной организации во многом зависели от той доли продукта труда, которую забирала дружина. Если величина отбираемого продукта труда была умеренной, то психологическая канва деятельности индивида изменялась несущественно. В ней сохранялось мотивационно-целевое единство, и в сознании общины труд по-прежнему непосредственно связывался с собственными нуждами и заботами.

Если же реквизируемая часть была велика, то цель труда в значительной мере теряла свое мотивационное содержание, лишая общину надежды на удовлетворение своих потребностей. Однако, если прежде потеря побудительной силы, т. е. связи с актуальной потребностью, приводила к потере цели и затуханию деятельности, то теперь деятельность все равно продолжалась. Теперь цель деятельности «подпитывалась» не привычным ожиданием сытости, которая хоть на короткий срок, но должна была наступить после уборки урожая, а мотивом безопасности. В новых условиях общине нужно было трудиться не для удовлетворения своих потребностей, а для того, чтобы обезопасить себя от возможной, а порой и неминуемой гибели — «не до жиру, быть бы живу». Даже обрекая себя на голодное существование, но отдав дань, люди надеялись выжить до следующего урожая. Невыполнение условий, поставленных дружиной, грозило неминуемым наказанием или гибелью.

Иными словами, теперь общине нужно было трудиться и следовать цели труда даже тогда, когда этот труд не давал надежды на удовлетворение своих потребностей, т. е. не был внутренне мотивирован. Если дань, которой была обложена община, была велика, то община фактически начинала работать не на себя, не на свою цель, а на пополнение организационных ресурсов дружины, т. е. фактически на цель дружины. Цель общинного труда при этом все больше и больше отчуждалась от поведения общины и присваивалась дружиной.

Таким образом, насильственно-реквизиционная организация вынудила земледельческую общину трудиться не ради своей общинной цели, а ради цели дружины, которая теперь стала выступать в качестве общей организационной цели. Эта цель была лишена для общины побудительной силы, так как не была связана с ее базовыми потребностями, т. е. цель деятельности перестала быть связанной с ее внутренним мотивом. Иными словами, формирование и развитие первой организационной формы фактически разрушало неразрывную (в ходе всего предшествовавшего филогенеза) связь мотива и цели поведения человека, так как цель — идеальное представление результата труда — отчуждалась и все меньше связывалась с внутренней мотивацией земледельца.

Отсутствие мотива следования за целью труда компенсировалось насилием или угрозой насилия со стороны дружины.

В процессе формирования первой организационной формы особенно наглядно проявилась организациогенная функция насилия. Общины объединялись вовсе не из-за того, что это было им выгодно, а потому, что дружина силой заставляла их вступать в отношения зависимости. И именно через насилие дружина опосредованно связывала общины между собой.

Но создав первую организационную форму, насилие само претерпело качественное изменение. Случайное, единовременное насилие, которого можно избежать, не может оказывать определяющего влияния на поведение: оно лишь косвенно затрагивает цель поведения объекта насилия и направляет его на поиск различных способов избежать подобного насилия впредь.

Насилие конституализированное, превращенное в устойчивую организационную форму, которая обеспечивает неизбежность насилия в случае нежелательного поведения объекта насилия, приобретает колоссальное формирующее воздействие на поведение. Поэтому оно способно придать поведению качественно новые характеристики.

В этом случае насилие перестает быть просто насилием, а становится властью, так как оно обеспечивает условия и требует от объекта насилия постоянного следования отчужденной, а потому немотивированной цели. Таким образом, насилие не только сформировало организацию, но, приобретя организационную форму, стало качественно иным. Оно стало базовым организационным процессом — властью. Без власти как процесса, обеспечивающего следование немотивированной цели, организация не могла бы сохранять устойчивую форму.

Власть и произвольное поведение

Насильственно-реквизиционная организация впервые дала человечеству возможность аккумулировать чрезвычайно скудные ресурсы в руках небольшой группы людей. Этих ресурсов со временем стало более чем достаточно для полного удовлетворения базовых потребностей дружинников, и их избыток дружина стала направлять на новые цели: укрепление лагеря, производство оружия, изготовление одежды и утвари и т. д. Однако все это не могло обеспечить качественный переход к более развитым формам поведения. При некотором разнообразии целей они по-прежнему формировались в рамках непосредственного реагирования на конкретные нужды дружины. В то же время отказ от постоянного и нелегкого труда земледельца, праздное времяпрепровождение и неумеренное потребление вовсе не стимулировали появление новых, более высоких целей и форм поведения.

Обеспечив благоприятные условия для удовлетворения базовых потребностей дружинников, насильственно-реквизиционная организация одновременно значительно ухудшила условия жизни земледельческих общин. Однако, как это ни парадоксально, именно эти негативные изменения создали условия для развития новых форм поведения общинного человека.

Специфической чертой поведения человека, качественно отличающей его от поведения животных, является произвольность, т. е. детерминированность поведения волей индивида. Внутренняя психологическая суть произвольного поведения состоит в том, что индивид находится под влиянием двух противоположных психологических тенденций, одна из которых обусловлена непосредственным побуждением, состоянием или актуальной потребностью, а другая — значимой для человека, но непосредственно не побуждающей целью.

Как уже отмечалось, в условиях мотивационно-целевого единства поведение человека не может быть детерминировано никакими иными целями, кроме тех, которые обусловлены непосредственными побуждениями, т. е. места для волевой регуляции в таком поведении нет. В произвольном поведении человек противостоит власти своих актуальных потребностей и импульсивных действий, проявляя специфически человеческую способность контролировать собственные непосредственные реакции. Именно это и открывает индивиду возможность следовать целям, прямо не связанным с базовыми потребностями. Обладать подобным самоконтролем чрезвычайно трудно, так как индивиду приходится постоянно бороться с «искушением» отказаться от отсроченной во времени цели и предаться отдыху или маленьким радостям.

В произвольном поведении фактически разрешается противоречие между мотивом, в котором отражены непосредственные побуждения, состояния или потребности, с одной стороны, и целью, относящейся к предмету, на который направлено поведение и который должен быть в ходе его осуществления преобразован в продукт, с другой стороны. При этом отсутствие непосредственной связи с потребностью лишает цель побуждающей силы. Иными словами, в отсутствии волевой регуляции цель, находящаяся за рамками контура «актуальная потребность —> целесообразное поведение (мотив —> цель —> результат поведения) —> удовлетворенная потребность —> актуальная потребность» лишена возможности определять поведение индивида.

На первый взгляд, условия для нарушения мотивационно-целевого единства могли сложиться в дружине, когда устойчивые даннические отношения с общинами позволили обеспечить регулярное и полное удовлетворение базовых потребностей дружинников. В этом случае можно было бы предположить, что достаток или даже избыток ресурсов шаг за шагом стал освобождать поведение индивида от целей, непосредственно связанных с предметами потребности, и подготовил сознание дружинника к поиску новых целей. По-видимому, именно в этом направлении шло развитие мысли сторонников теорий, связывающих развитие человечества с регулярным производством избыточного продукта.

Но, как уже говорилось, даже если бы базовые потребности индивида постоянно и полно удовлетворялись, это вовсе не значит, что они перестали бы выступать главной побудительной силой поведения и автоматически открыли бы путь к возникновению целей и потребностей более высокого уровня. Даже у современных людей, полных самых высоких и амбициозных целей, сытый обед неизменно вызывает умиротворение и сладкую зевоту, а не буйство двигательной и творческой активности.

Недавняя история также убедительно свидетельствует о том, что те люди, которые имели возможность полного удовлетворения своих потребностей, нередко удовлетворяли их в довольно безобразных формах и, как правило, не страдали от одержимости новыми идеями и целями. Неслучайно, многие сюжеты старых фламандских мастеров, которые в исторической перспективе не такие уж и «старые», по своей сути представляют собой живописную оду предметам пищевой и других базовых потребностей, доведенных до абсолюта или даже абсурда.

Таким образом, само по себе полное или даже избыточное потребление никогда бы не смогло позволить человеку освободить свое поведение от непосредственного следования базовым потребностям. Для того, чтобы это произошло, должна была возникнуть некоторая сила, которая может заставить человека следовать иным потребностям, не обращая внимания на непосредственное реагирование организма.

Моя гипотеза состоит в том, что до появления первых организационных форм человеку не было свойственно произвольное поведение. По сути дела, первобытная земледельческая община, как и первые военизированные группы — дружины, еще не являлись человеческим сообществом в полном смысле слова. Их поведение вполне укладывалось в рамки развитых форм стадной жизни животных, цели поведения которых жестко детерминированы базовыми потребностями. И только появление насильственно-реквизиционной организации создало условия для возникновения произвольных форм поведения общинного человека.

Если перевести это условие на язык психологического анализа, то именно формирование первой организации создало условия для разрушения мотивационно-целевого единства, свойственного поведению и общинного человека, и дружинника.

Но разрыв вектора «мотив—цель» должен был неминуемо привести к остановке деятельности и полной потере цели, не вызывающей у общины никакого интереса. И это произошло бы неминуемо, если бы дружина не сформировала новую искусственную потребность и новый искусственный мотив, поддерживающие немотивированную цель. Такой искусственной потребностью стала потребность в безопасности и соответствующий ей мотив, которые не имели в прежней жизни общины значительной побудительной силы. Разумеется, страх за свою жизнь, по-видимому, всегда сопровождал и по-прежнему сопровождает человека. Постоянной опасности подвергалась жизнь индивида и в общине. Он мог подвергнуться нападению диких зверей, пострадать от пожара или природной стихии. Однако община в ходе своего развития научилась вполне успешно оберегать себя от этих опасностей.

Первобытный земледелец, конечно же, боялся диких зверей, но этот страх был привязан к конкретной ситуации, которой следовало избегать в будущем или соответствующим образом к ней подготовиться. Иными словами, потребность в безопасности не была фактором, определявшим поведение общины постоянно. Она находилась на периферии внимания общины и могла в значительной степени удовлетворяться коллективными усилиями и предусмотрительным поведением. Страх перед возможным голодом, по-видимому, был значительно актуальней для выживания общины, чем страх перед волками, воющими по ночам за высоким забором общины.

Насильственно-реквизиционная организация, по сути дела, не просто актуализировала потребность в безопасности, а фактически сформировала новую потребность, которая вовсе не являлась актуальной жизненной потребностью в доорганизационный период. Подобно тому, как мы не ощущаем своей потребности в воздухе, хотя это едва ли не самая актуальная потребность организма, так и тесный мир общины никогда ранее не ведал постоянного страха и потребности в безопасности. Для того чтобы насильственно-реквизиционная организация могла функционировать, дружине было необходимо постоянно актуализировать потребность, побуждающую общины к следованию общей организационной цели.

Сделать этот мотив актуальным могло только реальное или потенциальное насилие. В условиях новой надобщинной структуры потребность в безопасности, которая прежде находилась на периферии потребностной сферы, теперь превратилась в постоянный, животный страх перед беспощадной дружиной и в перманентную потребность подчинить свое поведение выполнению тех условий, которые позволили бы хоть как-то уменьшить опасность и обеспечить сохранение жизни общины и ее членов. Именно неминуемость насилия или даже гибели в случае отказа отдать дружине часть своих ресурсов сделали мало актуальную потребность, не являвшуюся ранее определяющим фактором поведения общинного человека, доминирующей базовой потребностью, способной кардинальным образом изменять поведение человека.

Таким образом, именно власть была определяющим фактором развития у человека не свойственных животным форм произвольного поведения. И возникнуть эти формы поведения первоначально могли только на «нижних этажах» насильственно-реквизиционной организации, у тех, кто подвергался постоянному насилию и лишениям. Неслучайно все великие религии мира возникли как движения страждущих и обездоленных масс. Невозможность «нормально», т. е. фактически естественно, по-животному удовлетворять свои базовые потребности долгие века доставляла большей части человечества постоянные страдания. Но в то же время, только благодаря этим страданиям человек смог научиться контролировать свои непосредственные реакции и желания, приобрел способность к произвольному поведению и в конечном счете обрел первые ростки нравственности и духовности. В этом контексте можно с полным основанием сказать, что власть сформировала человека.

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 | 70 | 71 | 72 | 73 | 74 | 75 | 76 | 77 | 78 | 79 | 80 | 81 | 82 | 83 | 84 | 85 | 86 | 87 | 88 | 89 | 90 | 91 | 92 | 93 | 94 | 95 | 96 | 97 | 98 | 99 | 100 | 101 | 102 | 103 | 104 | 105 | 106 | 107 | 108 | 109 | 110 | 111 | 112 | 113 | 114 | 115 | 116 | 117 | 118 | 119 | 120 | 121 | 122 | 123 | 124 | 125 | 126 | 127 | 128 | 129 | 130 | 131 | 132 | 133 | 134 | 135 | 136 | 137 |