Имя материала: Социальная лингвистика

Автор: Н.Б. Мечковская

Регулятивная функция языка и теория речевых актов

В сообщениях, сосредоточенных на а д р е с а т е, на первый план выходит функция регуляции его поведения (путем побуждения к действию, к ответу на вопрос, путем запрета действия, путем сообщения информации с целью изменить намерения адресата совершить определенное действие и т. п.). У Якобсона эта функция называется по-разному: конативная (англ. conation — способность к волевому движению) или апеллятивная (лат. appellare — обращаться, призывать, склонять к действию); иногда ее же называют призывно-побудительная или волюнтативная (лат. voluntas — воля, желание, хотение) функция.

С регулятивной функцией связаны намерения, цели говорящего, т. е. то, ради чего он обращается к слушающему. Исследования того, каким образом говорящий стремится воздействовать на слушающего и как слушающий воспринимает коммуникативно-побудительные намерения говорящего, в 60-х гг. XX в. сформировали особое лингвистическое направление — теорию речевых актов, тесно связанное с психологией общения, теорией коммуникации и лингвистической прагматикой (см. статьи Н. Д. Арутюновой "Речевой акт", "Прагматика", "Речь" в ЛЭС 1990).

В каждом речевом акте в процессе взаимодействия говорящего и слушающего есть три уровня, или фазы: 1) речевой акт в аспекте используемых в нем языковых средств; 2) речевой акт в аспекте намерений и целей говорящего; 3) речевой акт в аспекте результатов, т. е. воздействия на сознание и поведение адресата. В зависимости от цели различают такие классы речевых актов, как вопрос, запрещение, просьба, побуждение, приказ, предостережение, совет, уговоры, убеждение, сообщение (информирование). Для самых общих классов речевых актов языки выработали специальные синтаксические структуры — повествовательные, вопросительные, побудительные предложения. В так называемых косвенных речевых актах грамматическая структура не соответствует намерению говорящего: например, вопросительная фраза Нет ли у вас спичек? может выражать просьбу, а не вопрос. В отличие от логики, которая стремится видеть в высказывании суждение и различать суждения истинные и ложные, теория речевых актов рассматривает высказывание в качестве акта общения и исследует его с точки зрения искренности говорящего и успешности его речевых действий (Дейк ван 1989; Язык 1987).

Языковые средства эмоционально-экспрессивной функции речи

Если в высказывании прямо выражено субъективно-психологическое отношение человека к тому, о чем он говорит, то реализуется эмоциональная, или экспрессивная, функция речи. Якобсон предпочитал называть эту функцию не эмоциональной, а эмотивной, поскольку она связана "со стремлением произвести впечатление наличия определенных эмоций, подлинных или притворных" (Якобсон 1975, 198).

Основным средством выражения эмоций в речи является интонация. По-видимому, содержательный репертуар интонаций достигает нескольких десятков модально-эмоциональных смыслов. В студийных опытах К. С. Станиславского, позже повторенных Р. О. Якобсоном, словосочетание сегодня вечером удавалось произносить с таким интонационным разнообразием, что слушающие различали в вариантах исполнения 40 — 50 эмоциональных ситуаций.

Эмоции в речи выражаются также с помощью междометий и (значительно в меньшей мере) словами с эмоционально-экспрессивной коннотацией. Чем сильнее в слове экспрессивно-оценочный компонент значения, тем неопределеннее его денотат (ср. эх-ма!, чертяка, лапушка, жлобский, опупеть и т. п.).

Эмоциональная сторона речи связана с работой правого полушария головного мозга. При правополушарных расстройствах речь больного становится интонационно однообразной. Специфическим образом нарушается и восприятие речи: "Пациент с расстройством правого полушария обычно понимает значение того, что говорится, но он зачастую не может установить, говорится ли это сердито или шутливо" (цит. по работе: Якобсон 1985, 276). Напротив, при поражении левого полушария (доминантного в речевой деятельности, ответственного за логико-грамматическую организацию речи) и сохранности правого больной может не понимать высказывание, однако нередко он в состоянии распознать эмоциональный тон, с которым оно было произнесено.

Фатическая (контактоустанавливающая) функция

Иногда общение как бы бесцельно: говорящим не важна та информация, которую они сообщают друг другу, они не стремятся выразить свои эмоции или воздействовать друг на друга. Пока им важен только контакт, который подготовит дальнейшее более содержательное общение. В таких случаях язык выступает в своей фатической функции (ассоциативная функция, функция контакта). Фатическая функция является основной в приветствиях, поздравлениях, в дежурных разговорах о погоде, городском транспорте и других общеизвестных вещах. При этом собеседники как бы чувствуют своего рода нормы допустимой глубины или остроты таких разговоров: например, упоминание о вчерашней телевизионной передаче не перерастает в разговор по существу содержания или художественного решения программы. Иными словами, общение идет ради общения, оно сознательно или обычно неосознанно направлено на установление или поддержание контакта.

Содержание и форма контактоустанавливающего общения варьируются в зависимости от пола, возраста, социального положения, взаимоотношений говорящих, однако в целом такие речи стандартны и минимально информативны. Ср. клишированность поздравлений, начальных и конечных фраз в письмах, избыточность обращений по имени при разговоре двоих и вообще высокую предсказуемость текстов, выполняющих фатическую функцию.

Однако информативная недостаточность таких разговоров отнюдь не означает, что эти разговоры не нужны или не важны людям и обществу в целом. Сама стандартность, поверхностность и легкость фатических разговоров помогает устанавливать контакты между людьми, преодолевать разобщенность и некоммуникабельность. Характерно, что детская речь в общении и с родителями и с ровесниками выполняет вначале именно фатическую функцию. Трехлетние дети еще не знают, что бы такое им сказать или услышать друг от друга, да и понять они друг друга еще не в состоянии, но тем не менее энергично лопочут каждый о своем, потому что стремятся к контакту. Зоопсихологи отмечают элементы фатического общения у животных.

Речевой комментарий речи (метаязыковая функция)

Использование языка в метаязыковой функции обычно связано с какими-то трудностями речевого общения — например, при разговоре с ребенком, иностранцем или любым другим человеком, не вполне владеющим данным языком, стилем, профессиональной разновидностью языка или арго.

 

Слыша незнакомое слово, например сканер, человек может спросить: Что значит сканер? или: Что такое сканер? Допустим, его собеседник отвечает: Это такая приставка к компьютеру, которая может нужный тебе текст или изображение передать с листа бумаги в компьютер. В данной случае вопрос о слове сканер и объяснение в ответ - это конкретные проявления метаязыковой функции языка. Часто, однако, говорящий, не дожидаясь вопроса, стремится предупредить возможное непонимание и включает в свою речь попутные пояснения, например: К сожалению, у них в редакции нет сканера, такой штуковины, которая считывает с листа рисунок или текст и показывает его на экране. Так что твой текст придется вначале ввести, и потом уже переводить.

В условиях, когда один из собеседников не полностью владеет используемым языком, время от времени оказывается нужным проверять надежность "канала связи" — например, убедиться, что первокласснику известно слово процент, иностранцу — выражение на всякий пожарный, бабушке, — допустим, слово фартит или аттестация. В таких случаях говорящие могут включить в свою речь попутные замечания о самой речи: пояснить слова и выражения, которые, по их мнению, не вполне понятны собеседнику.

В метаязыковых комментариях говорящие также могут оценивать слово или его уместность в речи, мотивировать свой выбор решения, подчеркнуть индивидуальные оттенки смысла. Ср. метаязыковое назначение вводных клише вроде так сказать, как говорится, фигурально выражаясь, выражаясь высоким штилем, широко говоря, что называется, как говорят военные, было бы грубостью называть это [так-то], извините за выражение, если говорить прямо, собственно говоря, по правде сказать, по счастливому выражению [такого-то], если угодно, скорее, дескать, мол, де и т. п. Например, говоря Это, если угодно, настоящая капитуляция, говорящий подчеркивает раскованность, переносный характер и вместе с тем точность употребления слова капитуляция; слушающий же может переспросить, не согласиться, предложить свой выбор слова и тоже его прокомментировать: Ну уж, капитуляция. Скорее, равнодушие.

Помимо "текущих" вставных характеристик речи самим говорящим (в сущности говоря, как это модно сейчас называть, по словам моей бабушки, так называемый и т. п.), к метаязыковым средствам относятся все те лексико-грамматические средства, с помощью которых люди говорят и пишут о языке, — средства различения "своей" и "чужой" речи, обозначения процессов и участников речевого общения, названия проявлений речи (слово, пословица, диктант...), языковедческой терминологии.

 

По-видимому, языки могут различаться характером и разнообразием своих метаязыковых средств. У. Вейнрейх считал типологически значимой характеристикой лексического запаса языка то, насколько эффективен данный язык для своего собственного описания (степень "циркулярности", определяемое™ слов друг через друга; см.: Новое в лингвистике. Вып. 5. Языковые универсалии, 1970, 221).

Рефлективность языка (т.е. возможность мысли и речи о языке с помощью его же лексико-грамматических средств) — это одна из тех семиотических универсалий, которая отличает язык людей от языка животных. Метаязыковые операции осуществляются на базе левого ("рационального") полушария. В онтогенезе современного человека факты метаязыковой рефлексии возможны на третьем-четвертом году жизни и обычны начиная с пятого-шестого. Это внимание к языку проявляется в сопоставлении слов, исправлении чужой и своей речи, в языковых играх, в комментировании речи.

Метаязыковая функция реализуется во всех устных и письменных высказываниях о языке — в том числе на уроках и лекциях по языку и языкознанию, в грамматиках, словарях, в учебной и научной литературе о языке. В сущности, возникновение языкознания как профессионального занятия части говорящих можно рассматривать как результат возрастания социальной значимости метаязыковой функции языка.

"Праздничная" разновидность языковой способности человека (эстетическая функция речи)

 По Якобсону, поэтическая (или эстетическая) функция речи связана с вниманием к "сообщению ради самого сообщения" (ср. самовитое слово Велимира Хлебникова). Ее механизмы во многом правополушарной природы. Эстетическое отношение к языку проявляется в том, что говорящие начинают замечать сам текст, его звуковую и словесную фактуру. Отдельное слово, оборот, фраза начинает нравиться или не нравиться, восхищать своей ладностью, точностью, глубокой осмысленностью, красотой. Эстетическое отношение к языку, таким образом, означает, что речь (именно сама речь, а не то, о чем сообщается) может восприниматься как прекрасное или безобразное, т.е. как эстетический объект.

Эстетическая функция языка заметнее всего в художественных текстах, однако область ее проявлений шире. Эстетическое отношение к языку возможно в разговорной речи, дружеских письмах, в публицистической, ораторской, научно-популярной речи — в той мере, в какой для говорящих речь перестает быть только формой, только оболочкой содержания, но получает самостоятельную эстетическую ценность.

 

Реалистическая художественная литература, опережая психологию и лингвистику, не раз подмечала, как само звучание или строй слова способны нравиться или не нравиться, возмущать, волновать, радовать. Л.Толстой в "Войне и мире" замечает, как гусарский полковник, докладывая об исходе боя, дважды с видимым удовольствием произносит звучное и очень военное слово наповал. Николенька Иртеньев в "Юности", говоря о своей "комильфотной ненависти" к новым товарищам, признается, что эти чувства возбуждали "в особенности их манера говорить, употреблять и интонировать некоторые слова. Например, они употребляли слова: глупец вместо дурак, словно вместо точно, великолепно вместо прекрасно, движучи и т.п., что мне казалось книжно и отвратительно непорядочно" (гл.43). В рассказе Чехова "Мужики" женщина каждый день читает Евангелие и многого не понимает, "но святые слова трогали ее до слез, и такие слова, как "аще" и "дондеже", она произносила со сладким замиранием сердца".

 

Эстетическая функция языка обычно связана с такой организацией текста, которая в чем-то обновляет, преобразует привычное словоупотребление и тем самым нарушает автоматизм повседневной речи (разговорной, деловой, газетной). Преобразование может затрагивать лексическую и грамматическую семантику (метафора, метонимия и другие виды переносного употребления слов и форм); далее, обновленной может быть синтаксическая структура высказываний и сверхфразовых единств (фигуры экспрессивного синтаксиса); наконец, преобразуется звуковая организация речи (явления ритма, рифмы, аллитерации, звукописи). Речевой автоматизм разрушается также неожиданным и вместе с тем художественно оправданным выбором слов: таких слов, которые не "лежат на поверхности" речевого сознания и поэтому минимально предсказуемы (ср. художественную ценность старинного, или диалектного, или просторечного слова; ср. также экспрессию точно употребленного редкого слова). В силу разнообразных связей между всеми сегментами и уровнями текста преобразование его отдельного компонента отзывается на характере целого. Новизна, неожиданность художественной организации текста, обостряя восприятие, повышает осязаемость текста, в результате сама языковая оболочка текста становится частью его содержания. Однако, по-видимому, секрет воздействующей  ("внушающей" и "заражающей") силы эстетически значимого текста связан не только с обновленностью его языковой ткани, но и с особой значимостью для восприятия самой структуры художественного текста. Благодаря ритму, рифме, особой точности и весомости каждого слова, "складности" произведения в целом художественные тексты представляют речевые структуры, обладающие особой устойчивостью к преобразованиям. Такая устойчивость вызывает у слушателя или читателя ощущение того, что воспринимаемый текст — это единственно возможное языковое воплощение "вот этого" содержания (ведь именно о художественном тексте сказано: "Из песни слова не выкинешь"), и одновременно — ощущение достоверности и значительности содержания, заключенного в тексте. Интересны в этой связи те страницы романа Ю. Тынянова "Пушкин", где моделируется ощущение слова поэтом. Для семилетнего Пушкина рифма в стихах "была как бы доказательством истинности происшествия". И позже, в Лицее: "Кто писал без рифмы — писал, боясь проверки...", "... рифмы, подтверждающие верность всего".

Эта внушающая сила искусного слова связана с древнейшими механизмами воздействия на человеческую психику, общими для искусства, магии, ритуала. С. М. Эйзенштейн в неопубликованной работе по теории искусства писал, что сущность этого воздействия состоит в вовлечении сознания в круг чувственного, дологического мышления, где человек "утратит различие субъективного и объективного, где обострится его способность воспринимать целое через единичную частность, где краски станут петь ему и где звуки покажутся имеющими форму (синэстетика), где внушающее слово заставит его реагировать так, как будто свершился самый факт, обозначенный словом (гипнотическое поведение)" (цит. по: Иванов 1976, 70). Наиболее сильным внушающим фактором структуры художественного текста С. М. Эйзенштейн считал ритм.

Эстетическая функция языка расширяет мир эстетических отношений человека. Вместе с тем преобразования речи, способные сделать текст эстетически значимым, нарушают автоматизм и стертость речи, обновляют ее и тем самым открывают новые выразительные возможности в языке. Вот почему А. К. Гаврилов назвал художественную речь "праздничной разновидностью языковой способности человека" (История 1985, 146), а Ян Мукаржовский заметил: "Основное значение поэзии для языка состоит в том, что она является искусством" (Пражский лингвистический кружок 1967, 427).

Этническая функция: язык как фактор объединения и единства народа.

 Рассмотренные выше языковые и речевые функции являются универсальными, т. е. их проявления наблюдаются во всех языках мира. По-другому обстоит дело с этнической функцией языка: это феномен заметный, но не обязательный. Этноконсолидирующая функция является во многом символической, она создается не употреблением языка, а отношением людей к языку, национально-культурной идеологией. В реальности процессы формирования этносов могут не совпадать с процессами дифференциации и интеграции языков". Этническая и языковая карты мира также далеко не совпадают (см. с. 89 — 94, 101 — 103, 117 — 120), поэтому симметрия "один народ — один свой и отдельный язык" не является правилом или самым частым случаем. Во множестве ситуаций народ говорит на двух или нескольких языках, причем некоторые из языков используются и другими народами; во многих других случаях народ говорит на том же языке, на котором говорят другие соседние и/или несоседние народы.

 

Исследователь языков американских индейцев Делл Хаймс в этой связи писал: "Вероятно, наше мышление чересчур окрашено европейским языковым национализмом XIX в., чтобы мы могли заметить, что далеко не все языки имеют статус символа, необходимого для единства группы. Племя фульнио в Бразилии в течение трех столетий поддерживало свое единство, потеряв свои земли, но сохранив свой язык и главные обычаи, а гуайкери в Венесуэле достигли того же самого сохранением своей системы отношений собственности. На протяжении нескольких поколений у них не было и следа особого языка и религии" (Новое в лингвистике. Вып.7. Социолингвистика 1975, 65).

 

Африканисты, изучая регионы, в которых языков меньше, чем этносов, т. е. ситуации, в которых имеет место ассимиляция по языку, указывают, что это "совсем не всегда тождественно этнической ассимиляции" (Виноградов, Коваль, Порхомовский 1984, 47).

Вместе с тем в современном мире, особенно в постиндустриальных обществах, ширится стремление народов сохранить, иногда возродить свой язык — как живое свидетельство и естественную почву культурно-духовной самобытности (см. с. 98 — 100; см. также статью Г. В. Степанова "Национальный язык" в ЛЭС 1990).

Магическая ("заклинательная") функция речи

 Якобсон считал магическую функцию частным случаем призывно-побудительной, с той разницей, что в случае словесной магии адресат речи — это не человек, а высшие силы. К проявлениям магической функции относятся табу, табуистические замены (см. с. 133 — 134, 144 — 148), а также обеты молчания в некоторых религиозных традициях; заговоры, молитвы, клятвы, в том числе божба и присяга; в религиях Писания — священные тексты, т. е. тексты, которым приписывается божественное происхождение: может считаться, например, что они были внушены, продиктованы или написаны высшей силой. Общей чертой отношения к слову как к магической силе является неконвенциональная трактовка языкового знака, т. е. представление о том, что слово — это не условное обозначение некоторого предмета, а его часть, поэтому, например, произнесение ритуального имени может вызывать присутствие того, кто им назван, а ошибиться в словесном ритуале — это обидеть, прогневать или навредить высшим силам.

 

Нередко имя выступало как о́берег, т.е. как амулет или заклинание, оберегающее от несчастья.

Апокриф "Семьдесят имен Богу" (рукопись XVI — XVII вв. Иосифо-Волоколамского монастыря) советовал для самообороны записать, выучить и носить с собою 70 "имен" (символических и метафорических наименований) Христа и 70 "имен" Богородицы: "Сиа знамениа егда видиши и сиа имена егда прочитаеши непобежден будеши в рати и от всех враг избавлен будеши и от напрасния смерти и от страха нощнаго и от действа сотонина ...А се имена господня числом 70. Да еже их имат и носить с собою честно от всякаго зла избавлен будет: власть, сила, слово, живот, милость..." (цит. с графическими упрощениями по изданию: Тихонравов Н. С. Памятники отреченной литературы. — СПб., 1863. Т. 2, С. 339).

В древности, выбирая имя родившемуся ребенку, человек нередко как бы играл с духами в прятки: то он хранил в тайне "настоящее" имя (и ребенок вырастал под другим, не "секретным" именем); то нарекали детей названиями животных, рыб, растений; то давали "худое имя" — чтобы злые духи не видели в его носителе ценной добычи. Такое имя-оберег получил при рождении будущий пророк, основатель зороастризма Заратуштра (Заратустра): на авестийском языке слово Заратуштра означало «староверблюдный»

 

Сознание, верящее в магию слова, не только мирится с непонятным и темным в магических текстах, но даже нуждается в смысловой непрозрачности ключевых формул (см. с. 72 — 75, 83 — 85).

Неконвенциональное восприятие знака, как и вера в возможность словесной магии, относится к явлениям правополушарной природы. Неконвенциональная трактовка знака близка к эстетическому восприятию слова (см. с. 21 — 23, 72 — 75). Неконвенциональное понимание слова известно в детской психологии: "слово отождествляется с вещью" (К. И. Чуковский) — например, дошкольник может считать, что в предложении Там стояло два стула и один стол всего три слова или что слово конфета — сладкое.

Неконвенциональная трактовка знака в целом близка также некоторым философским и культурологическим концепциям, верящим в содержательную неисчерпаемость слова и в определяющее воздействие языка на мировосприятие или этническую психологию, например таким, как античная теория "фюсей" (от греч. physis — природа), согласно которой имя вещи соответствует ее "природе"; как идеи В. фон Гумбольдта и А. А. Потебни и их развитие в теории "лингвистической относительности" Э. Сепира и Б. Уорфа (см. с. 63 — 66); идеи лингвистической философии Л. Витгенштейна и Дж. Мура о "вине" и "недугах" языка как источнике человеческих заблуждений и псевдопроблем; как философская герменевтика, которая истинным познанием считает "вслушивание в язык" и видит в языке "самое интимное лоно культуры", "дом бытия" (М. Хайдеггер).

Все известные в истории культурные ареалы сохраняют в той или иной мере традиции религиозно-магического сознания. Поэтому магическая функция речи универсальна, хотя конкретные ее проявления в языках мира бесконечно разнообразны и удивительны. Нередко момент собственно магии уже выветрился (ср. русск. спасибо из спаси Бог), в других случаях — вполне ощутим, например: не к ночи будь помянут, не говори под руку, не тем будь помянут, не каркай — беду накличешь, белорусск. каб не прагаварыць и т. п.

 

Неожиданность (для современного сознания) следов словесной магии связана с тем, что в глубине человеческой психики полярные сущности могут отождествляться или взаимозаменяться (жизнь и смерть, добро и зло, начало и конец, смех и плач и т. д.). Амбивалентность символики бессознательного приводила к тому, что осуждение оборачивалось восхвалением, пожелание неудачи считалось условием успеха (ср. ни пуха ни пера) и т. д. Поэтому магические формулы, имевшие конечной целью положительный результат (плодородие, здоровье), часто строились как проклятие и брань. В ряде традиций известно ритуальное сквернословие в свадебных и сельскохозяйственных обрядах. К обрядовым заклинаниям восходят некоторые бранные выражения (Успенский 1983). С другой стороны, сама живучесть ругательств объяснялась Бахтиным древней амбивалентностью сквернословия: в глубинах народного подсознания это не только хула и уничижение, но и хвала и возвышение (Бахтин 1990, 177 — 216). Д. С. Лихачев, наблюдая проявления магической функции в воровском арго, связывал ее с эмоционально-экспрессивной насыщенностью и общей атавистичностью воровской речи (Лихачев 1935, 64 — 75).

 

Язык и биологические семиотики: различия в функциональных возможностях

 Различия в составе функций языка людей и языков животных представлены в таблице.

Функции

Классы семиотических систем

 

 

Язык человека

Языки животных

1 .Коммуникативная

2 . Познавательная

+

 +

(+)

З.Регулятивная

+

+

4.Эмоционально-экспрессивная

+

+

5.Фатическая

+

+

6.Метаязыковая

+

7. Эстетическая

+

__

З.Этническая

+

__

9. Магическая

+

__

1 0.Биологическая

(+)

Примечания:

1. Знак (+) указывает на ограниченную возможность осуществления данной функции. В частности, коммуникативные возможности языков животных ограничены содержанием кода (набора знаков, составляющих ту или иную биологическую систему связи): здесь нет "синтаксиса" и поэтому невозможны "тексты", составленные путем комбинирования знаков. Иная картина в коммуникации человека: язык позволяет говорящим хранить информацию не только в коде (словах и грамматических формах), но и в текстах, т. е. в устных и письменных высказываниях на языке (см. с. 15 — 17).

2. Под "биологической функцией" понимается биологическая (физиологическая) релевантность некоторых явлений в коммуникации животных (см. с. 9 — 13 и подробно Степанов 1971).

 

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 |