Имя материала: Теоретические основы грамматики

Автор: Марк Яковлевич Блох

Глава 2 язык и речь

 

§ 1. На фоне различения синхронии и диахронии, приведшем лингвистов к вычленению системы языка в действии, выпукло предстает разграничение между языком и речью, — разграничение, занимающее центральное место в проблематике современного языкознания. Об этом разграничении ученые пишут: «Проблема антиномии «язык — речь» продолжает оставаться центральным вопросом всей послесоссюровской лингвистики» [Пиотровский и Турыгина, 1971, с. 5]; «Вопрос о природе речи и ее отношения к языку является основным методологическим и теоретическим вопросом синтаксиса» [Ахманова, Микаэлян, 1963, с. 110].

Язык как система средств выражения и речь как реализация выражения в процессе общения составляют неразрывное единство. На этом основании некоторые языковеды считают проведение различия между ними неправомерным. Но единство сторон явлений действительности вовсе не предполагает их тождества.

В этой связи можно сослаться на свидетельство самого языка. Для народа-языкотворца язык и речь не мыслятся как тождество и в силу этого имеют свои разные названия, что прослеживается в различных языках мира. Характерна различная семантико-этимологическая природа этих названий, в частности, в русском и многих других индоевропейских языках: «язык» — неотчуждаемый орган человека, «речь» — слово, речение, высказывание, передаваемое другому.

Следует отметить, что положительные результаты исследований в рассматриваемой области нередко бывают затемнены терминологическими трудностями и недоразумениями, происходящими из двойственного употребления понятия «язык» — в широком смысле и узком смысле.

Широкое понятие языка включает по крайней мере четыре частные стороны, каждая из которых имеет собственную, особую сферу лингвистической проблематики.

В широком понятии языка выявляется, во-первых, понятие фонда наличествующих, готовых формально-смысловых единиц, служащих непосредственным материалом для построения высказываний. Этот фонд, .если оставить в стороне вопрос о его гетерогенности и не вдаваться в тонкости межуровневых соотношений морфематики и лексематики, покрывается названием «словарный состав». Во-вторых, широкое понятие языка включает понятие фонда структурных моделей изменения и сочетания слов или, в другой терминологии, совокупности закономерностей (или «правил») изменения и сочетания слов. Обе указанные стороны понятия четко выявляются, например, в следующем толковании слова language, даваемом Оксфордским словарем английского языка: The whole body of words and the methods of combination of words used by a nation, people, or race...; words and the methods of combining them for the expression of thought (The Oxford English Dictionary, 1933, vol. VI, c. 57). В-третьих, в широкое понятие языка включается понятие процесса пользования языком — акта говорения и письма. Эта сторона языка выявляется в общем определении языка как средства общения. В-четвертых, широкое понятие языка включает понятие совокупности готовых высказываний на данном языке. Последнее частное понятие выявляется в обычных для лингвиста указаниях о представленности того или иного языка определенными текстами, а также о принадлежности тех или иных отрывков текста определенному языку.

Первые две из перечисленных сторон широкого понятия языка (то есть фонд слов и фонд моделей) формируют узкое понятие языка, вторые две стороны (то есть акт говорения и готовый текст) формируют понятие речи. Таким образом, язык противопоставляется речи именно в последнем, узком смысле, причем главный упор делается на противопоставленности понятия фонда или кода понятию текста или сообщения.

Известно, что в послесоссюровском языкознании делались попытки установить между языком и речью промежуточную категорию, называемую узусом или нормой [Косериу, 1963, с. 156 и ел.]. Плодотворность и необходимость изучения языковой нормы не может вызвать никаких сомнений. Это понятие прочно вошло в современное языкознание. [Ярцева, 1969а; 19696; Москальская, 1967; Пиотровский и Турыгина, 1971]. Однако введение понятия нормы в качестве промежуточной категории, с особой последовательностью обосновываемое Э. Косериу, не снимает главной дихотомии «язык — речь». Во-первых, если это действительно промежуточная категория, то фундаментальная противопоставленность полюсов все-таки остается. Во-вторых (что гораздо более важно), если норма системна в том смысле, что задается говорящему вместе с обычными языковыми средствами, так сказать, в виде закономерностей «второго порядка» — принципов отбора, организации, использования языковых средств, то она тоже включается в язык (с разбиением последнего на систему средств и систему закономерностей их использования). Что касается введения соотносительной пары понятий «норма речи — норма языка» [Гак, 1968, с. 8], то эта пара по собственным определениям не снимает, а утверждает основную дихотомию «язык — речь». Поэтому на настоящем этапе исследований полностью сохраняет силу следующее обобщение В. А. Звегинцева: «...В последние годы нередко можно встретиться с утверждениями, что соссюровское разграничение между языком и речью должно быть снято и заменено новым, соответствующим новым представлениям о природе языка. Так, ныне противопоставляют друг другу схему и узус, код и сообщение, систему и текст (корпус) и пр. Может быть, формулирование в новых терминах по существу старой проблемы способствует ее уточнению, но отнюдь не снимает ее» [Звегинцев, 1968, с. 94].

 

§ 2. Строгое разграничение языка и речи (в узком смысле терминов) обычно связывается с именем Ф. де Соссюра (см., например, вышеприведенную выдержку). Однако, если внимательно рассмотреть предшествующие и последующие лингвистические концепции, то нельзя не увидеть, что положения Ф. де Соссюра — это лишь одна из вех длительной истории, начало которой восходит к самым далеким истокам европейской грамматической традиции. Стоит вспомнить тезис самого Ф. де Соссюра о том, что для правильного понимания природы языка нужно возвратиться к статической точке зрения традиционной грамматики: «Лингвистика уделяла слишком большое место истории; теперь ей предстоит вернуться к статической точке зрения традиционной грамматики, но уже понятой в новом духе, обогащенной новыми приемами и обновленной историческим методом, который, таким образом, косвенно помогает лучше осознавать состояния языка» [Соссюр, 1977, с. 115—116].

Зачаток учения о разграничении языка и речи можно найти в диалоге Платона «Софист», относящемся к IV в. до н. э. В этом диалоге ясно намечены две фундаментальные, полярные сферы языка: слово как название сущего и предложение как словесное суждение о сущем. При этом предложение обозначается термином «речь». Отождествление предложения и речи, как известно, проходит через всю древнегреческую грамматику. По Платону, слова («имена» и «глаголы») вне предложения, вне речи сами по себе ничего реального не утверждают и не отрицают; лишь в предложении, в речи они получают подлинный смысл, утверждая и отрицая нечто конкретное о вещах, являющихся предметами суждения говорящего.

«...Из. одних имен, последовательно произносимых, не получается речь, так же как и из глаголов, произнесенных без имен, — говорит Платон устами своего персонажа. — ...Ведь прозвучавшее не показывает ни в том, ни в другом случае ни действия, ни бездействия, ни бытия сущего или не-сущего, прежде чем кто-нибудь не примешает к именам глаголы. А тут-то уже первое соединение оказывается слаженным и становится речью, — пожалуй первой и самой малой речью... Когда кто-нибудь скажет: человек учится, ... то это — наименьшая и первая речь...» [Античные теории языка и стиля, 1936, с. 58].

Античное учение о словах-именах и предложении-речи было развито Аристотелем и стоиками и в дальнейшем, у александрийских ученых, послужило основой для создания определенных контуров теории грамматики с морфологическим (структурно-асемантические свойства частей речи) и синтаксическим (сочетание частей речи в предложении) разделами.

Дальнейшим этапом на пути принципиального различия в языке системы и продукта ее функционирования становится эпоха Возрождения, когда происходит накопление материала по разным языкам, и, наряду с продолжающейся деятельностью грамматистов, начинается планомерная деятельность лексикографов. Именно в этот период вычленяется традиционная формула состава языка в виде представления его как совокупности словаря и грамматики, воплощенная, между прочим, в известной фразе Готфрида Германна: «Duae res longe sunt difficillimae — lexicon scribere et grammaticam» («Две вещи суть особенно трудны — писать словарь и грамматику»).

Что же касается сравнительно-исторического языкознания девятнадцатого века, то здесь разграничение между языком как системой средств словесного выражения и речью как высказыванием, реализуемым в результате функционирования системы, можно считать полностью сложившимся. В дососсюровском языкознании появляется и термин «механизм языка», который пользуется популярностью в современной лингвистике.

Небезынтересно отметить, что разграничение языка и речи в дососсюровском языкознании получило особый импульс в связи с психологическими и эволюционистскими изысканиями, обращавшимися к изучению семиотических систем у животных и их сравнению с языком человека. Вот что пишет, например, эволюционист Д. Романэс о языке и речи, говоря о различии между человеком и животными: «Сказать, что оно (различие — М. Б.) является с возникновением языка, в смысле объяснения знаками, значило бы выразиться слишком широко, так как мы видели, что язык, в широком смысле слова, доступен и низшим животным. Следовательно, границу надо провести не там, где является язык или способность объясняться знаками, но там, где является тот особенный вид этой способности, который мы понимаем под словом речь. Отличительная особенность этого вида делания знаков, следовательно, такая особенность, которая чужда всем остальным его видам, заключается в предикации, то есть в употреблении знаков, как подвижного шрифта, для составления предложений» [Романэс, 1905, с. 232].

Как видно из выдержки, разграничение языка — подвижного шрифта — и речи — предложений, составляемых из подвижного шрифта, — принимается как нечто само собой разумеющееся.

Наконец, следует сослаться на известные положения И. А. Бодуэна де Куртене о «механизме языка», о «строе и составе языка», который, хотя и представляет собой результат исторического развития и обусловливает пути дальнейшего развития, не может измеряться категориями предшествующего или последующего времени [Бодуэн де Куртене, 1963, с. 67]. Важно отметить, что эти положения были высказаны еще в 1870—1871 годах, то есть почти за полвека до опубликования «Курса» Ф. де Соссюра.

Что касается послесоссюровского языкознания, то с обоснованием специфически «речевой» сущности предложения выступил в начале 30-х годов английский ученый А. Гардинер, но с особенной остротой и последовательностью разграничение языка как системы средств построения предложений и речи как текста, формируемого готовыми предложениями, было проведено в лингвистической концепции А. И. Смирницкого. Анализируя язык как набор фонетико-смысловых элементов и моделей их сочетания, А. И. Смирницкий вывел за пределы единиц языка на низшем уровне фонему (как несмысловой элемент), а на высшем уровне — предложение и со всей четкостью провозгласил слово основной единицей языка, а предложение основной единицей речи (минимальным «речевым произведением») [1957].

Ср. формулировку данной трактовки предложения в работе О. С. Ахмановой и Г. Б. Микаэлян: «...Единицей языка нельзя признать предложение, которое обладает двусторонностью, но не является постоянно воспроизводимой в речи, а представляет собой создаваемое в каждом конкретном случае произведение из ряда взаимодействующих языковых единиц: слов, интонационных единиц, правил соединения слов и т. п. Поэтому предложение является единицей не языка, а единицей речи» [Ахманова и Микаэлян, 1963, с. 123].

Основа подобной концепции широко представлена и в терминах «код — сообщение». Ср.: «...Для всякой науки, с одной стороны, оперирующей конечным множеством значимых базовых элементов, которое выступает в роли «кода» («языка»), а с другой — имеющей дело с потенциально бесконечным числом порождаемых этим множеством «сообщений» («текстов», «речевых фраз», «композиций» и т.п.), изучение антиномии «код — сообщение» («язык — речь») оказывается одной из центральных проблем» [Пиотровский и Турыгина, 1971, с. 5].

Указанная трактовка предложения подводит итог развитию классического учения о соотношении языка и речи. Однако, освещая важную сторону данного соотношения, эта трактовка оставляет нераскрытой другую его сторону, которая выдвигается на первый план в языкознании современной эпохи. Эта другая сторона, демонстрируемая, в частности, теорией парадигматического синтаксиса (см. ниже), выявляется в том, что предложение как единица сообщения в речевой цепи выделяет свою обобщенную модель, типическую конструкцию, стоящую за конкретным, привязанным к своему контексту лексико-семантическим составом высказывания. Такая модель или конструкция закономерно соотнесена с другими элементами языка и, следовательно, имеет в языке свой собственный системный статус.

 

§ 3. Дальнейшая конкретизация представлений о предложении как диалектически расчленяющемся на языковую и речевую принадлежность может быть проведена при рассмотрении содержательной стороны предложения на основе соотнесения понятий синтаксиса, семантики и информации. Актуальность такого рассмотрения понятий диктуется необходимостью строго очертить узко-дисциплинную сторону их специфики, поскольку, как мы отметили во Введении, они используются в нескольких разных областях знания, получая неоднозначную интерпретацию.

Так, в логической и семиотической интерпретации семантика противопоставляется синтаксису как содержание высказывания форме его построения, а в теории информации и кибернетике под информацией понимается все то, что можно мыслить в терминах сигналов, передаваемых по каналам связи, и способов их обработки, — будь это связь, устанавливаемая между людьми, животными, механизмами или между живым существом и объектом неживой природы.

В логико-семиотических описаниях свойств знаковых систем с особой настоятельностью подчеркивается принципиально внесемантический характер синтаксических отношений знаков. Толкования и определения синтаксических отношений, предлагаемые в различных трудах из смежных с лингвистикой областей знания, явно нацелены на то, чтобы «преодолеть» сложившееся в лингвистике понимание синтаксиса как верхнего раздела грамматики со своими особыми языковыми значениями. Подобный десемантизирующий (а следовательно, и деграмматизирующий) подход к синтаксису легко увидеть уже в самых общих формулировках, определяющих триаду измерений семиотики (синтактика — семантика — прагматика). Например, X. Карри, раскрывая логическое содержание этих понятий, указывает, что «синтаксическая» теория языка должна относиться лишь к структуре его выражений как цепочек символов, а «семантическая» теория языка, кроме структуры языковых выражений, принимает во внимание также их значения [Карри, 1969, с. 141]. Соответственно этому «строго семантическим» признается семантическое утверждение, не являющееся синтаксическим, а «чисто синтаксическим» — такое утверждение, которое не несет никакой семантической информации [там же, с. 143].

Чтобы исключить малейшую возможность какой бы то ни было семантизации в понимании синтаксиса, ограниченного рамками абстрактно-логических отношений между элементами знаковых систем, представители смежных с лингвистикой дисциплин уподобляют синтаксис набору формальных правил некоторой игры. Так, А. Чёрч, стремясь, по-видимому, уберечь синтаксис от «семантического искажения» со стороны «традиционно мыслящего» читателя, вводит в свои пояснения базовых понятий математической логики воображаемого постороннего наблюдателя, обозревающего оперирование формальным языком, содержания которого он не знает. Для этого наблюдателя символы языка должны обладать лишь таким содержанием, которое дается им правилами игры, аналогично содержанию различных фигур в шахматах. Именно это содержание и определяется как синтаксическое [Чёрч, 1960, с. 61].

Что касается расширительного осмысления в смежных с языкознанием дисциплинах понятия информации (то есть осмысления, выводящего информацию за рамки использования языка в человеческом общении), то оно ясно выступает, например, в определении кибернетики как науки о способах восприятия, хранения, переработки и использования информации в машинах, живых организмах и их объединениях (А. Н. Колмогоров).

Очевидно, собственно лингвистическое содержание трех рассматриваемых понятий, конкретизируясь и уточняясь по мере развития наших знаний, должно постоянно сообразовываться с природой того предмета, который изучается языковедами, то есть человеческого словесного языка.

Информация в лингвистическом смысле берется в обязательной и непосредственной отнесенности к акту языкового общения как таковому. Информация с точки зрения лингвиста — это сведения, передаваемые говорящим или пишущим слушающему или читающему. Понятие «сведения», в свою очередь, относится к содержательной, то есть семантической, стороне высказывания. Однако информация реализуется лишь в ситуативно-актуализированной, существенно «денотативной» или «референциальной» семантике, и в этом смысле она является не фактом языка как системы средств выражения, а фактом речи или «речевой синтагматики». Самостоятельной единицей информации в процессе языкового общения людей служит предложение. Именно предложение, как единица предикативная, является первичным целостным носителем информации, способным отобразить ситуацию некоторого действия или состояния вместе с ее оценкой.

Выявляясь для участников общения в виде целостной информативной единицы, в которой форма и содержание не могут мыслиться раздельно и каким-либо образом отчленяться друг от друга, предложение служит им не только своим обобщенным содержанием. Напротив, оно представляет собой информативную ценность лишь постольку, поскольку в нем находят выражение соответствующие составные части содержания — речевые отражения предметов и отношений того кусочка действительности, который включается в отображаемую предложением ситуацию.

Отсюда следует, что каждое предложение в речевой синтагматике является уникальной величиной, которая не может быть взята вне определенного авторства: предложение, несущее информационное сообщение лицу, воспринимающему речь, является воспроизводимым лишь в качестве цитаты. Поэтому, в частности, логико-математическое понятие экземпляра выражения (и предложения как разновидности выражения), посредством которого можно осмыслить тождество цепочек символов в тексте формального (искусственного) языка, неприменимо к предложению, взятому как органический компонент информативно-речевого потока. Так решается вопрос о тождестве «речевого предложения».

Но в содержательной стороне речевых единиц, из которых строится та или иная совокупность (корпус) высказываний, выявляются регулярно повторяющиеся, общие компоненты абстрактного, предельно обобщенного смысла. Эти компоненты, находящие реализацию в составе разных, информативно-несоотносительных предложений, представляют собой непременную принадлежность значений языковых единиц, которая присуща этим единицам в рамках системы средств выражения, отвлеченной от корпуса, и которая как раз позволяет им выступать в роли выразителей конкретного смысла в конкретной речевой цепи. Так, общее значение субъекта действия превращается в денотацию конкретного человека, значение предикативного действия определенной общей разновидности (например, переходно-активной, каузативной, бытийной и пр.) — в денотацию конкретного акта, отношения и т. д. Данные компоненты значения являются, следовательно, собственно языковыми, внутренне присущими системе средств выражения; они-то и составляют ту семантику, которая изучается лингвистикой как наукой о языке — системе средств формирования высказываний. В этом аспекте предложение выступает в качестве величины стандартной, структурно-типизированной, подлежащей анализу в терминах языковой модели, которая служит средством воплощения «речевого предложения». Таким образом, вопрос об индивидуальном авторстве для «языкового предложения» или «парадигматического предложения» отпадает, и, соответственно, получает право на использование понятие экземпляра предложения, для которого коллективным «автором» выступает общество — творец и носитель языка.

В этом, свете следует оценить положение о различении «высказывания» как ситуативно-связанного речевого проявления и «предложения» как типизированной грамматической формы высказывания, которое в последние годы особенно энергично развивается чехословацкими учеными (работы М. Докулила, Фр. Данеша, И. Вахека и др.). Данное положение связывается в трудах этого направления лингвистических, исследований с концепцией В. Матезиуса, выдвинутой им в противовес чисто речевой концепции предложения А. Гардинера и утверждающей, что предложение, входя в язык в виде абстрактной модели, в то же время реализуется в речи как конкретное высказывание [Матезиус, 1967]. Подобный подход к предложению, несомненно, плодотворен тем, что фактически указывает на его диалектическую двойственность (одновременное вхождение и в язык, и в речь).

Но из раскрытия двойственной природы предложения следует, что понятие «высказывания» (а также и «фразы», взятой в качестве интонационно-речевой реализации предложения) будет действительно нести собственную содержательную нагрузку, если оно будет осмыслено именно как определенная сторона предложения, конкретизированная применительно к особой области исследования (положим, синтаксико-стилистической). Если же это понятие будет просто противопоставлено понятию предложения в рамках оппозиции «предложение/язык — высказывание/речь» без объединяющего термина (в качестве какового мы выбираем «предложение», то есть один из собственных терминов оппозиции, полагая, что его двойная содержательная нагрузка в точности соответствует отмеченной диалектической двойственности объекта), то конечным итогом такого расчленения окажется лишь смена терминов, поскольку в речи не может выявляться ни одного обобщенного (типизированного) элемента формы и семантики, который бы не входил в систему языка. В эту систему не входит на уровне содержания лишь непосредственная речевая информация, а на уровне выражения элементы индивидуальных физических свойств предложения в каждом конкретном случае. Отсюда, если «высказывание» понимать как некоторый синтаксический или синтаксико-интонационный типизированный элемент речевой деятельности, не являющийся реализацией или манифестацией предложения на том или ином уровне обобщения, то оно, как и предложение, немедленно раздвоится, подчиняясь закону диалектического единства языка—речи и выделяя свою языковую (модель) и речевую (актуализация модели) принадлежность.

 

§ 4. В свете рассмотренного соотношения интересующих нас понятий можно провести дальнейшее раскрытие специфики предложения с точки зрения его языкового (системного) тождества.

Подходя к общей категории тождества в приложении к системе языка, следует учесть, что, как и другие категории науки, эта категория должна строго увязываться с уровнем обобщенности, на котором рассматриваются изучаемые объекты. При этом очевидная закономерность выявления тождества как определенной стороны качества сопоставляемых объектов состоит в том, что для любых данных элементов мера (степень) тождества повышается с повышением уровня обобщенности соответствующих классификационных признаков, на котором производится анализ. Ср. порядок повышения уровня в лексико-грамматической субкатегоризации существительного с последовательным включением в области отождествления все больших совокупностей объектов: имя деятеля — имя человеческое — имя одушевленное — имя предметной субстанции.

В качестве синтаксического примера рассмотрим следующий отрывок из произведения Ч. Диккенса: "What did he do that for?" inquired Mr. Pickwick, abruptly; for he was considerably startled by this tragical termination of the narrative. — "Wot did he do it for, sir?" reiterated Sam...

Для автора повествования, как вытекает из его последней ремарки, предложение, произнесенное Сэмом, является простым повторением высказывания мистера Пиквика. Действительно, ситуативная информация в двух высказываниях существенно одна и та же, причем зачин диалога сделан мистером Пиквиком, и именно это важно для осмысления второго высказывания (переспрос контактоустанавливающего характера) как повторения первого. С другой стороны, ясно, что перед нами, тем не менее, находятся два различных предложения, которые отличаются друг от друга и функциональными (характер встречной адресованности), и лексико-грамматическими (словарный состав с его субкатегориальным делением), и физическими (индивидуальные черты произношения) свойствами. Таким образом, данные предложения квалифицируются как различные не только на высказывательно-фразовом, но и на категориально-парадигматическом уровне, хотя их различие определяется лишь небольшим числом элементов; иначе, за исключением нескольких деталей различия, в них обнаруживается существенное лексико-грамматическое тождество.

Наряду с тождеством на нижних уровнях обобщенности следует различать и другие важные стороны тождества предложения в парадигматико-лингвистическом смысле. В качестве наиболее существенных из этих сторон мы называем тождество деривационной основы предложения, тождество категориально-членной модели предложения и тождество оппозиционной характеристики предложения.

Тождество деривационной основы, выявляемой валентностным минимумом предикативной конструкции (см. ч. III), по содержанию термина относит разные предложения (с их различными синтаксическими значениями) к общему ряду грамматического производства. Так, в следующих предложениях — соответственно, слитном (осложненном), сложноподчиненном и сложносочиненном — в порядке отождествления деривационных основ выявляются разные парадигматические объединения двух синтаксических конструкций, репрезентированных элементарными предложениями "Не is frightened" и "Не raises an objection": He was too frightened to raise an objection. — Frightened though he was, he did raise an objection. — He raised an objection, but he was frightened.

Отождествление предложений по категориально-членной модели не требует ни полной, ни частичной идентичности входящей в них лексики. Учет этой стороны тождества предложения являлся решающим для синтаксического раздела традиционной грамматики. Именно на данном виде тождества, кроме экспликации самого членно-категориального состава предложения (определенный член предложения, выраженный определенной частью речи в определенной форме), основано разграничение таких коренных синтаксических понятий, как простота и сложность, нераспространенность и распространенность предложения.

При соединении первой и второй отмеченных сторон парадигматического тождества предложения мы получаем возможность оценить деривационно-типологическое тождество между предложениями совершенно различной лексической природы, Ср.: Не was too deliberately delicate to ask (C. P. Snow). Though she was devoted to George, she would not let me talk about him (C. P. Snow). The presence of a man in her abode disconcerted Constance at the beginning; but she soon grew accustomed to it (A. Bennett). За различным знаменательно-лексемным составом приведенных предложений нетрудно видеть их восхождение (вместе с предложениями первой серии примеров, данных выше, и в аналогичном семантико-синтаксическом порядке — соответственно, выражение причинно-следственной, уступительной, противительной связей) к объединению идентичных моделей деривационных основ, которые на обобщенном уровне анализа можно представить в следующем виде: «субстантивная группа подлежащего — именное сказуемое с предикативом-прилагательным постоянного или переменного признака — расширение общего типа» + «субстантивная группа подлежащего — личный глагол — расширение комплетивного типа».

Но наиболее интересным на настоящем этапе лингвистических исследований должен быть признан третий из названных видов тождества, а именно тождество по оппозиционной характеристике. Этот вид тождества устанавливается лишь тогда, когда производится вычленение оппозиционного пространства, в рамках которого строятся непосредственные парадигматические ряды сопоставляемых предложений. Таким образом, общей формулировкой тождества в этом смысле будет следующая: два предложения выявляют тождество оппозиционной характеристики в том случае, если они в пределах одного и того же оппозиционного пространства обнаруживают идентичные наборы значений выделенных для этого пространства дифференциальных признаков.

Именно в оппозиционном смысле мера тождества и различия языковых единиц устанавливается в терминах, соединяющих в себе лингвистическую представительность (ведь содержание меры тождества формулируется здесь как языковая функция анализируемых категорий) и количественную точность (поскольку соответствующие функциональные и категориальные свойства единиц подлежат формализации, обеспечивающей строгость их сопоставления).

Соотношение между последним видом тождества и двумя вышеописанными можно проиллюстрировать на следующих примерах: Jack could do it himself. (And he did it, of which I inform you.) Could Jack really have done it himself? (I am surprised and, personally, have reasons to doubt it.) Jack might have done it himself. (There is such a possibility, after all.) Все три предложения построены на единой деривационной основе (первый из названных видов тождества), взятой на нижнем лексико-грамматическом уровне (объединение первого и второго видов тождества), однако по оппозиционной характеристике мера их различия значительна, определяясь соответствующими различиями в выражении функциональных значений коммуникативной установки (повествование — вопрос), ситуативной вероятности (реальность — проблематичность) и модального отношения субъекта к действию или состоянию, выраженному знаменательным глаголом (совершение действия как такового — способность к совершению действия).

Перечисление оппозиционных составляющих синтаксической семантики предложения, подобных тем, которые показаны на вышеприведенных примерах, может быть более исчерпывающим и менее исчерпывающим в зависимости от уровня обобщения, на котором производится анализ. Но как бы мы ни дробили или, наоборот, ни укрупняли рубрики оппозиционных сопоставлений, все выявленные виды значений, в силу их непосредственной связи с деривационной основой предложения, должны оставаться существенными для любого предложения, выполняющего роль полноценной единицы сообщения (подробнее см. ч. III).

 

§ 5. Возвращаясь к характеристике природы синтаксиса в его отношении к семантике, мы видим, что указать на связь синтаксической структуры языка с семантикой, поставив в известное соответствие содержание, выражаемое предложением, его «чистой синтаксической форме», далеко еще не означает «семантизированного» понимания синтаксиса. Существо дела состоит в том, что синтаксис в системе языка, как и грамматика в целом, не только не противопоставляется семантике, но включает соответствующую область семантики в качестве своей органической, конститутивной части: грамматика и ее синтаксис семантичны по существу, относясь, как и лексика, к знаковой сфере языка. Именно эта семантичность синтаксиса и позволяет предложению выступать в качестве самостоятельной единицы информации в речи, ибо форма или конструкция предложения получает свой постоянный семантико-синтаксический статус (ср. значения связей членов и частей предложения, значения общих категорий предложения), который в процессе коммуникации превращается в информативный статус благодаря ситуативной актуализации составляющих предложение элементов.

Иначе, предложение предстает для носителя языка в качестве словесного объединения, передающего информацию о некотором ситуативном отношении действительности и оформленного как целостный коммуникативно-установочный компонент речевого сообщения в соответствии с синтаксическими закономерностями языка.

 

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 |