Имя материала: Хрестоматия по истории философии

Автор: Микешин Людмила Александровна

Пути и судьбы новейшего позитивизма: взлет и катастрофа

 

Прежде, чем совершить короткое турне по основным ветвям и течениям, связанным с этой традицией европейской мысли, очень важно иметь в виду следующее. Если вспомнить снова и воспользоваться вполне респектабельными — особенно уместными в данном случае — приемами социологии науки и науковедческого анализа, — то есть учитывать списочные составы, общие объемы, тиражи, индексы цитирования изданной литературы, окажется, что по крайней мере три четверти философских трудов, написанных и изданных в нашем столетии в Западной Европе, Америке и Австралии, относятся к философии науки, философским проблемам науки или, наконец, находятся в связи с ней ( в том числе «за» науку и против нее). А это означает, что, рисуя общую панораму философского развития века, в принципе нельзя тогда избежать перекосов: остальные течения мысли по этим количественным показателям окажутся исчезающе малы. Не связанные со сциентизмам (так от латинского scientia — знание, наука — стала называться социальная позиция, убеждение в том, что наука и только она в состоянии разрешить все проблемы, стоящие перед человечеством) философские произведения и огромная масса сциентистски ориентированных работ — несопоставимые по численности величины. И, надо сказать, такое положение дел точно отражает реальность, а именно, место, принадлежащее науке в жизни современного общества и каждого отдельного человека. Поэтому и в данном вступительном тексте, и в корпусе текстов «Хрестоматии...» неизбежен и неустраним дисбаланс, который тоже следует иметь в виду: условно говоря, «антропологизм» представлен здесь гораздо шире, чем сциентизм. При знакомстве с современной западной философской литературой эти пропорции необходимо по возможности сохранять ради научной объективности. Наконец, еще одно серьезное основание для того, чтобы, имея в виду реальные пропорции, не пытаться точно отразить их здесь — это наличие большого количества реально доступной учащимся литературы по соответствующей проблематике: случилось так, что идеологические инстанции раньше всего открыли отечественным исследователям доступ именно к этим пластам философской мысли Запада.

Противостояние традиционного и новаторского в культуре венчает, бесспорно, главное событие философской жизни в XX веке — блистательный взлет неопозитивизма, или, как его часто называли в первой половине века, «третьего позитивизма» для отличения как от первого, так и от второго — позитивизма Э.Маха, Р.Авенариуса и др. Первоначально неопозитивизм строил опоры на методологическом фундаменте физико-математического естествознания, а в дальнейшем осуществил экспансию в гуманитаристику — лингвистику, историю, этнологию. Принцип «наука сама себе философия», который исповедовали все позитивисты, поставил перед ними заново дилемму: если вся философия — это «некритическая метафизика», то философия либо не нужна, либо должна заново переопределить свой предмет и обосновать метод овладения этим предметом. Вокруг этого проблемного поля в первой половине века велись нескончаемые споры, в ходе которых философы неопозитивистской ориентации все больше отдалялись от «гуманитариев», способствуя образованию тех самых «двух культур»...

Постепенно, однако, через множество посредствующих звеньев, каждое из которых могло бы стать интереснейшей главой в романизированной истории науки (и которые можно представить здесь только грубо, схематично и не без потерь), в русле неопозитивизма сложилось общепринятое представление о предмете и методах философского исследования. Это представление многократно корректировалось, но оставалось позитивистским. по основной интенции и взгляду на предмет познания и аналитическим — по общим представлениям о методах познания предмета.

Началось все с продуктивных попыток (Г.Фреге и Б.Рассела) сведения математики к логике. Положение осложнилось, когда в связи с этим были выявлены логические парадоксы теории множеств, а к началу 30-х годов К.Гедель, исследуя основания математики, доказал знаменитую теорему о неполноте любой непротиворечивой арифметической системы. Тем не менее уже в деятельности знаменитого Венского кружка (М.Шлик, Р.Карнап, О.Нейрат, Г.Фейгл и др.) определилась как конкретная задача обеспечения единства научного знания программа построения единого унифицированного на основе физико-математического аппарата языка науки. Эта программа раскрыла свою колоссальную эвристическую ценность в особенности тогда, когда был сформулирован и последовательно применен принцип верификации, согласно которому истинность любого не бессмысленного высказывания может быть надежно установлена сведением его к «протокольным предложениям», описывающим эмпирические данные (sens-data). Первыми на этот путь стали Б.Рассел и «ранний» Л.Витгенштейн с их идеей выявления «атомарных фактов» как эмпирического фундамента здания науки, методов анализа границ языка науки и попыток редукции всей философии к философии языка. Здесь-то и берет начало то мощное интеллектуальное движение, которое позже у К.-О.Апеля получило название «лингвистического поворота» в философии.

Среди действительных и мнимых проблем, которые, как снежный ком, вырастают на этой основе, наибольшее реальное значение получила и сохранила до сего дня проблема синтеза логического и лингвистического анализа — разделяет их принципиально разное понимание предмета анализа. Есть, однако, и общая почва: принципиальное неприятие иррационализма и субъективизма. Но тогда возникает задача отделить в знании научное от ненаучного.

Эта проблема в качестве проблемы демаркации была сформулирована еще одной универсальной головой века К-Р.Поппером. Его критический рационализм первоначально вырос из противопоставления неопозитивистскому логическому эмпиризму с его принципом верификации — метода фальсификации, который приближенно можно сформулировать в виде максимы: нефальсифицирумые (то есть те, для которых нельзя указать метод опровержения) утверждения ненаучны. Конечно, столь явное продвижение по пути рационального осмысления действительности сопровождалось огромным исследовательским энтузиазмом, когда казалось, что вот-вот здание единого языка науки будет окончательно достроено.

Эйфория кончилась в начале 50-х годов, когда была осознана утопичность подобного пути обоснования научного познания. Серьезную роль в трансформации общей картины познания, — то, что позже будут называть кризисом или даже крахом логического позитивизма, — сыграло установление шаткости эмпирического фундамента у построенного неопозитивизмом здания — из-за так называемой теоретической нагруженное™ факта. Крах был столь жё' внушителен, сколь и предшествующий взлет. Одним из первых удар нанес бывший американский член Венского кружка У.Куайн своей ныне уже ставшей классической статьей «Две догмы эмпиризма». Первая «догма» — иллюзия принципиальной разницы аналитических (логических и математических) и синтетических (опытных, эмпирических) суждений; вторая — иллюзия того, что осмысленность высказывания проистекает из непосредственного чувственного опыта субъекта. Опровергая эти догмы, У.Куайн не только показал, что, во-первых, нет различия между аналитическими и синтетическими суждениями и что, во-вторых, нельзя свести все осмысленные высказывания к непосредственному чувственному опыту — после него, грубо говоря, нельзя было уже усомниться в том, что любой факт «отягощен» теорией с самого начала. То и другое — следствие изолированного рассмотрения предложений вне контекста языковой системы.

Позиция У.Куайна предельно ясна, но выявить ее теоретические истоки довольно трудно.. Сам себя он часто называет научным реалистом и натуралистом (в математике он крайний номиналист), тогда как при необходимости однозначно определить его позиции гораздо правдоподобнее было бы счесть его одним из первых постпозитивистов; для него, как и для Б.Рассела, «существовать — значит быть значением связанной переменной», а между тем У.Куайну всецело присущ релятивизм, характеризующий постпозитивистов. У него предпочтение онтологии — всецело прагматично и конвенционально (тезис онтологической относительности: знание об объектах можно описывать на основе разных языков, и тогда не разрешить вопрос о взаимной переводимости языков — каждый язык несоизмерим с другим, поскольку имеет в качестве референта другой мир объектов).

Задним числом легко проследить выразительную, хотя и не Прямую логику концептуального развития представлений о механизмах познавательного процесса. В первой половине XX века усилиями представителей аналитической философии осуществлялось движение от обыденного языка к формализованному, причем обнаруживались поначалу все более мелкие значимые детали этого процесса, вычленялись все более дробные единицы анализа, пока процесс не дошел до уровня фактичности и логической выводимости. Тогда и обнаружилась зависимость фактов от теории, высказывания — от контекста. С этого момента движение изменило направление, и постепенно возобладала тенденция к укрупнению единицы анализа. И теперь эта тематика в рамках общего философского поля сделалась предметом особой философской дисциплины — философии науки.

Рубежное явление здесь, однако, — философия Л.Витгенштейна эпохи «Философских исследований»: от анализа искусственных языков он перешел здесь к естественным языкам, включив в язык через «языковые игры» практически всю культурную реальность, поскольку, согласно этой гипотезе, все социальные болезни происходят от бессознательного смешения в поведении индивидов «правил» различных игр. Во многом именно благодаря универсальности этой гипотезы второе дыхание обрела аналитическая философия, отныне существующая наряду с противоположно направленными устремлениями философов науки, с новейшими тенденциями в понимании ее социокультурной обусловленности.

Такая зеркальная теоретическая перспектива, однако, как и всякая абстракция, сильно огрубляет действительность. Реальная смена предпочтений в философском анализе науки — историческая картина — связана с изменчивой иерархией приоритетов. Поначалу, по логике вещей, должна была получить принципиальное решение уже знакомая проблема демаркации, после чего открывался путь к объяснению механизмов приращения научного знания и была осознана недостаточность картины познания как поступательного роста знания путем количественного накопления моментов истинного знания, что ярче всего выразила следующая ступень эволюции взглядов К. Поппера — автора «Логики научного открытия».

 

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 | 70 | 71 | 72 | 73 | 74 | 75 | 76 | 77 | 78 | 79 | 80 | 81 | 82 | 83 | 84 | 85 | 86 | 87 | 88 | 89 | 90 | 91 | 92 | 93 | 94 | 95 | 96 | 97 | 98 | 99 | 100 | 101 | 102 | 103 | 104 | 105 | 106 | 107 | 108 | 109 | 110 | 111 | 112 | 113 | 114 | 115 | 116 | 117 | 118 | 119 | 120 | 121 | 122 | 123 | 124 | 125 | 126 | 127 | 128 | 129 | 130 | 131 | 132 | 133 | 134 | 135 | 136 | 137 | 138 | 139 | 140 | 141 | 142 | 143 | 144 | 145 | 146 | 147 | 148 | 149 | 150 | 151 | 152 | 153 | 154 | 155 | 156 | 157 | 158 | 159 | 160 | 161 | 162 | 163 | 164 | 165 | 166 | 167 | 168 | 169 | 170 | 171 | 172 | 173 | 174 | 175 | 176 | 177 | 178 | 179 | 180 | 181 | 182 | 183 | 184 | 185 | 186 |