Имя материала: Введение в языковедение

Автор: Алекса́ндр Алекса́ндрович Реформа́тский

§ 24. словарный состав языка

 

Все слова, употребляющиеся в данном языке, образуют его словарный состав.

Среди этого большого круга лексических единиц имеется небольшой, но отчетливо выделяющийся круг слов - основной словарный фонд, объединяющий все корневые слова, ядро языка. Основной словарный фонд менее обширен, чем словарный состав языка; от словарного состава языка он отличается тем, что живет очень долго, в продолжение веков, и дает языку базу для образования новых слов.

Не следует думать, что слова основной лексики языка (“основного словарного фонда”) отделены “китайской стеной” от прочей лексики; это не так, и непроходимой границы здесь нет. Однако наличие в языке некоторого общеобязательного, основного фонда лексики не вызывает сомнения.

Основной словарный фонд охватывает самые необходимые слова языка. Не надо думать, что это в точности соответствует необходимым понятиям или необходимым вещам. С понятиями могут быть связаны разные слова, и вещи могут называться разными словами и в случае нужды переименовываться.

 Для обозначения одного и того же в языке может быть ряд синонимов, которые по-разному расцениваются в словарном составе языка и не все входят в основной словарный фонд.

Понятие, связанное с основными документами Советской власти, именовалось декрет, но в 1936 г. по тексту Конституции СССР возродилось слово указ, которое сейчас является основным названием такого рода документов. Значит, слово декрет хотя и выражало очень важное понятие в сфере новых социальных отношений Советской власти, но не стало фактом основного словарного фонда.

Следовательно, основной словарный фонд - это совокупность слов, а не “понятий” и тем более не “вещей”, и войти в этот фонд словам не так просто.

Каковы же основные, необходимые для характеристики слов основного словарного фонда определения?

В плане лексикологии можно дать три таких признака, которые дают ответы на вопросы: 1) когда? 2) кому? 3) в каком случае?

На эти вопросы относительно слов основного словарного фонда следует ответить так: 1) всегда (т. е. в продолжение целых эпох), 2) всем (т. е. не только всем носителям данного литературного общенационального языка, но даже и представителям большинства диалектов) и 3) во всех случаях. Последнее требует особого разъяснения.

Как мы уже выяснили выше, словарный состав дифференцируется по разным признакам, в том числе и по стилистическим. И это очень важно практически.

Теоретическое учение об основном словарном фонде прямо объясняет эту практику. Дело в том, что слова основного словарного фонда (в их прямых значениях) - факты нейтральной лексики: их можно употреблять с тем же значением в любом жанре речи (устная и письменная речь, проза и стихи, драма и фельетон, передовая статья и репортаж и т. п.) и в любом контексте.

Следует оговориться, что при многозначности слова (а таково свойство почти всех слов основного словарного фонда) не все значения данного слова являются фактом основного словарного фонда. Так, если слово земля приобретает значение “континент” для жителей островов или слово человек приобретает жаргонное значение “человек из ресторана”, то это не факты основного словарного фонда. В основном словарном фонде остаются и живут земля - “terra” и человек - “homo”.

Очень важным вопросом установления состава основного словарного фонда любого языка является вопрос о том, что принадлежит данному языку, как таковому, что обще для группы близких родственных языков и что связывает языки более отдаленных групп, объединенных в одну семью. Например, для основного словарного фонда русского языка можно привести такие слова:

1) слова только русские: лошадь, крестьянин, хороший, бросать (и все последующие, см. пункты 2, 3, 4);

2) слова, общие для восточнославянских языков: сорок, девяносто, семья, белка, собака, ковш, дешевый (и все последующие, см. пункты 3, 4);

3) слова, общие для всех славянских языков (для общеславянского основного словарного фонда): голова, дом, белый, кидать (и все последующие, см. пункт 4);

4) слова, общие для славянских языков и языков других индоевропейских групп: я, ты, кто, тот; два, три, пять, десять, сто; мать, брат, сестра, жена, муж; огонь, небо, волк.

Следовательно, такие слова, как я, два, мать, огонь, - и общеиндоевропейские, и общеславянские, и общевосточнославянские, и общерусские.

Такие, как голова, белый, кидать, -общеславянские, общевосточнославянские, общерусские, но не общеиндоевропейские (ср. лат. caput, нем. Kopf, франц. tele, англ. head- “голова”; лат. albus, нем. weiβ, франц. blапс, англ. - white - “белый” и т. п.).

Такие слова, как сорок, белка, собака, - только восточнославянские (ср. болг. четиредесять, чешек, čtyřicet, польск. czterdześci; болг. катерица, чешек, veverka, польск. wiewiórka и т. п.).

Такие же слова, как лошадь, крестьянин, хороший, бросать, - только русские (ср. укр. кiнь, селянин, гарний, кидати и т. п.).

Интересно отметить, что не все диалекты данного языка имеют тот же состав слов, называющих те же явления, что и общелитературный национальный язык. Так, во многих северных русских диалектах белку зовут векшей, а лошадь конем, а в южных волка - бирюком (из тюркских языков).

На примере разных славянских названий “белки” видно, как в одних языках старое общеславянское название сохранено (чешек. veverka, польск. wiewiórka), в других же утрачено и заменено другим (болг. катерица, русск. белка).

Из положения об устойчивости и сохранности основного словарного фонда не следует делать вывод о том, что основной словарный фонд - это древнейшие слова в языке, сохранившиеся от доисторических времен и общие для всех языков данной языковой семьи. Наряду с древнейшими словами, сохранившимися в основном словарном фонде: мать, брат; я, ты; два, пять; волк, огонь, небо и т. п., очень многие слова исчезли (например, вира - “штрафная уплата”, гридница - “парадная комната”, неизвестные нам названия “медведя”, “змеи”) или стали достоянием диалектов (например, ятры - “жена брата”, орать - “пахать”, векша - “белка”) или особых стилистических пластов словарного состава (очи - “глаза”, секира - “топор”, тризна - “поминальный пир” и т.п.).

Бывает и так, что в прямом значении слово не сохраняется в основном словарном фонде, а в переносных значениях или в составе производных слов надолго удерживается, правда, чаще в словарном составе, чем в основном словарном фонде, например: ни зги не видно [из стьга - “дорога”, ср. южновеликорусское стежка, а также стежок, стегать (одеяло) и т. п.], заочное и неологизм “очное обучение” (от око - “глаз”), перстень, наперсток (от перст - “палец”), чревоугодие (от чрево - “живот”), чай (повелительная форма от чаяти - чаи), или в особых терминах: стопа (древнерусское “шаг”), чин (древнерусское “порядок”, “время”, “пора”). Иногда старые слова или их формы “застывают” в собственных именах, которые, как было указано выше (см. § 7), могут сохраняться очень долго, например, в топонимических названиях: Истобки в Черниговской обл. Украины старое уменьшительное от истъба - “изба” (соответствует современному избенки), Волоколамск, Вышний Волочок (от волок - “пространство между судоходными реками, по которому проволакивались товары”), наволоки - “поемный луг” (ср. пристань на Волге Наволоки); в ономастике: Десницкий (древнерусское и старославянское десница - “правая рука”), Киндяков (диалектное киндяк - “красный кумач”, “бумажная набойчатая ткань”, Котошихин), Кокошкин (древнерусское кокошь - “курица-наседка”, ср. укр. кокош - “петух”), Студенецкий (древнерусское студеньць - “колодец”), Твердовский (древнерусское твердь - “укрепленное место, крепость”).

Все прочие слова вместе с основными образуют словарный состав языка.

Через словарный состав язык непосредственно связан с действительностью и ее осознанием в обществе. Язык связан с производственной деятельностью человека непосредственно, и не только с производственной деятельностью, но и со всякой иной деятельностью человека во всех сферах его работы.

Прежде чем разъяснить пути изменения словарного состава, следует остановиться на некоторых явлениях, позволяющих более внимательно рассмотреть сам словарный состав в целом и в отдельных его частях.

Прежде всего, это вопрос об активном и пассивном словаре.

Активный словарь - это те слова, которые говорящий на данном языке не только понимает, но и сам употребляет. Слова основного словарного фонда, безусловно, составляют основу активного словаря, но не исчерпывают его, так как у каждой группы людей, говорящих на данном языке, есть и такие специфические слова и выражения, которые для данной группы входят в их активный словарь, ежедневно ими употребляются, но не обязательны как факты активного словаря для других групп людей, имеющих в свою очередь иные слова и выражения. Таким образом, слова основного словарного фонда - общие для активного словаря любых групп населения, слова же специфические будут разными для активного словаря различных групп людей.

Пассивный словарь - это те слова, которые говорящий на данном языке понимает, но сам не употребляет (таковы, например, многие специальные технические или дипломатические термины, а также и различные экспрессивные выражения).

Понятия активного и пассивного словаря очень важны при изучении чужого (иностранного) языка, однако не следует думать, что между фактами активного и пассивного словаря существует непроходимая стена; наоборот, то, что имеется в пассиве, может при надобности легко перейти в актив (преамбула, вето, бьеф, офицер, генерал и тому подобные слова); а наличное в активе - уйти в пассив (нэпман, декрет, нарком и т. п.).

Сложнее вопрос о реальном и потенциальном словаре. Нельзя этот вопрос решать на основании единичной регистрации наличия какого-либо слова в тексте или в устной речи или отсутствия таких случаев.

Письменная регистрация слов, особенно в словарях, может не только запаздывать по тем или иным причинам, но и просто отсутствовать на протяжении долгого времени (так, например, глагол шуршать в русском языке существовал очень давно и был даже зафиксирован в письменной речи, но в словарь русского языка это слово попало лишь в 1940 г.).

Но даже если данное слово кто-нибудь и употребил в письменной или устной речи, то все же это не становится фактом языка, а остается лишь случаем текста или разговора, не получившим главного качества подлинного явления языка.

Поэтому так трудно найти вразумительный пример потенциальных, т. е. возможных, но реально не существующих слов. Всегда есть опасность, что данное слово, если оно возможно по закономерностям данного языка, уже проявилось и употребилось, но только не зарегистрировано (например, притяжательное прилагательное пустелъгин от пустельга, ср. Ольга - Ольгин; или обабление, окрабление от баба, краб, ср. ослабление, ограбление и т. п.).

Однако этот вопрос интересен, прежде всего, потому, что так можно яснее всего понять связь лексики и грамматики. Грамматика устанавливает не только нормы изменений слов и способы их сочетаний в предложении, но и конструктивные модели образования слов. Грамматика показывает возможности реализации тех или иных свойственных данному языку образцов или словообразовательных схем, лексика же либо их использует (числит в своем составе слова, образованные по данной модели), либо нет; в последнем случае и возникает потенциальный словарь в отличие от реального. И это одно из могущественнейших средств обогащения словарного состава не в ущерб языку в целом.

Так, в русском языке грамматика “позволяет” (и даже “обязывает”) производить от основ качественных прилагательных существительные категории абстрактности при помощи суффикса -ость, например: нежный - нежность, сырой - сыростью, п. Это факты реального словаря. Однако слов добростъ, прямостъ, левость и т.п. реальный словарь современного русского языка уже не знает. Но могут ли они быть (раньше они были)? Могут, если будет жизненная потребность в их появлении; это факты потенциального словаря русского языка, и русский язык это “позволяет”.

Как и любой ярус языковой структуры, лексика представляет собой систему. Однако именно в лексике установить систему наиболее трудно, потому что если факты грамматики и фонетики (количество падежей в склонении, количество глагольных форм, количество типов предложений; количество фонем и позиций для них и т. д.) ограничены и исчислимы, то “факты” словаря, как мы уже видели, неисчислимы и крайне пестры; все это зависит от того, что лексика - наиболее конкретный сектор языка, а чем менее формальна абстракция, тем труднее понять ее как систему. Однако и лексика системна.

В словарном составе любого языка можно найти различные пласты лексики. Различие этих пластов может опираться на разные признаки.

1. Свое и чужое. Нет ни одного языка на земле, в котором словарный состав ограничивался бы только своими исконными словами. В каждом языке имеются и слова заимствованные, иноязычные. В разных языках и в разные периоды их развития процент этих “не своих” слов бывает различным.

Среди заимствований следует различать, прежде всего, слова, усвоенные и освоенные и слова усвоенные, но не освоенные.

Освоение иноязычных заимствований - это, прежде всего подчинение их строю заимствовавшего языка: грамматическому и фонетическому. Непривычные грамматически в русском языке слова кенгуру, какаду, пенсне, кашне, сальдо, колибри, чахохбили и т. п. своими “концами” у, е, и не подходят к моделям существительных и поэтому остаются неосвоенными до конца (хотя бы фонетически они и подчинились обычным произносительным нормам русского языка [к'əнгурý, кəкʌдý, п’иэнсн, кʌшнэ, кʌл’ибр’иэ, чəхʌγб’ил’иэ] и т.п.); слова, содержащие непривычные для русской фонетики звуки или сочетания звуков, также остаются недоосвоенными, например: сlaнг (с чуждым l), Кёльн (с чуждым сочетанием кё), Тартарен [тʌртʌрэн] (вместо нормального для русского языка [тəртʌрэн]) и т. п., хотя грамматически все эти слова освоены, так как склоняются по обычным русским парадигмам и подходят под нормальные модели русских существительных.

Слова, освоенные в заимствовавшем их языке, делаются “незаметными”, входят в соответствующие группы своих слов, и их былую чужеязычность можно открыть только научно-этимологическим анализом.

Например, в русском такие слова, как кровать, бумага, кукла (греч.); бестия, июль, август (лат.); халат, казна, сундук (арабск.); караул, лошадь, тулуп, башмак, сарафан, кумач, аршин, кутерьма (тюркск.); сарай, диван, обезьяна (перс.); солдат, котлета, суп, ваза, жилет (франц.); спорт, плед, ростбиф (англ.); бас, тенор (итал.); руль, флаг, брюки, ситец, пробка (голландск.); ярмарка, стул, штаб, лозунг, лагерь (нем.); мантилья (исп.); козлы, коляска, кофта, лекарь (польск.) и т. п.

Конечно, те иноязычные слова, которые усвоились в заимствовавшем языке грамматически и фонетически, не всегда становятся кандидатами в основной словарный фонд, иногда как слишком специальные или специфические по своей тематике и сфере употребления, иногда по своей экспрессивной окраске. Тогда они тоже остаются недоосвоенными, но уже чисто лексически.

Таковы применительно к русскому слова клизма, епископ, ихтиозавр, лизис (греч.); коллоквиум, инкунабула, петиция (лат.); альгамбра (арабск.); кавардак, курдюк, беркут, бакшиш (тюркск.); фужер (франц.); бридж, вист, нокаут (англ.); шихта, фрахт, штрейкбрехер (нем.); грот, фок, бугшприт (голландск.) и т. п.

Однако это никак не исключает возможности иноязычным словам войти в основной словарный фонд заимствующего языка; например, в русском языке изба, хлеб (герм.); казна с ее производными (арабск.); табун, башмак, башня (тюркск.); сарай, обезьяна (персидск.); солдат, суп, помидор (франц.); спорт, клуб, футбол (англ.); вахта, ярмарка, лампа (нем.); зонтик, брюки, ситец (голландск.); сбруя, кофта, бляха (польск.); борщ, бондарь (укр.) и т. п.

И даже обычно при этом вытеснение “своего” слова, занимавшего это место в лексике, в специальный или пассивный словарь. Например, взятое из татарского слово лошадь (< ëîø#äü < алаша am - “маленький конь”, “мерин”) вытеснило слово конь, которое в русском литературном языке стало словом экспрессивным (для имитации фольклора, в профессиональной кавалерийской лексике или в высоком стиле). Другие слова, заимствованные из чужих языков, не только не претендуют на вхождение в основной словарный фонд заимствовавшего языка, но остаются именно “чужими”. Значит ли это, что их вообще нет в данном языке? Нет, они “присутствуют”, хотя бы в пассивном словаре (но как раз не в потенциальном, так как они единичны и по грамматическому облику непродуктивны).

Эти слова употребляются по мере надобности, особенно в художественной и публицистической литературе, для достижения так называемого “местного колорита”; особенно важно сохранение таких слов при переводах с чужих языков, где вовсе не все надо переводить, а иной раз необходимо сохранять названия, данные в чужом языке, лишь транскрибируя их. Многие такие “транскрипции” получают права гражданства и входят уже в запасной (для специальных нужд) словарный состав. Таковы обычно личные собственные имена (ономастика), названия монет, должностей, деталей костюма, кушаний и напитков, обращения и т. д., что при переводе всего остального текста сохраняет “местный колорит” и отвечает мудрой поговорке Гердера: “Надо сохранять своеобразие чужого языка и норму родного” (XVIII в.).

Такие слова и существуют в словарном составе как варваризмы, т. е. иноязычные слова, пригодные для колористического использования при описании чуждых реалий и обычаев.

Имеются они и в русском языке (см. таблицу на с. 144). Такие неосвоенные иноязычные слова выглядят инкрустациями, которые даже “писать своими буквами” как-то неудобно, поэтому-то они и могут выполнять функцию изображения местного колорита.

Интересно, как Пушкин в “Евгении Онегине” подходил к таким варваризмам:

 

Пред ним roast-beef окровавленный (I, XVI).

Beef-steaks и страсбургский пирог (I, XXXVII).

Как dandy лондонский одет (I, IV).

 

А вот место, где Пушкин сам комментирует отношение к варваризмам:

 

Никто бы в ней найти не мог Того,

что модой самовластной

В высоком лондонском кругу

Зовется vulgar.He могу...

 

Люблю я очень это слово,

Но не могу перевести;

Оно у нас покамест ново,

И вряд ли быть ему в чести.

                         (VIII, XV-XVI)

 

Сейчас слова ростбиф, бифштекс, вульгарный перешли уже в разряд усвоенных, но слово денди и до сих пор, пожалуй, воспринимается как варваризм (чему содействует трудность грамматического освоения слова на -и)2.

Наряду с заимствованными словами, когда заимствуется прежде всего звуковая сторона слова (хотя порой и с искажениями, особенно по народной этимологии), а затем его номинативная направленность (слово-название), существуют и иного порядка “заимствованные” слова и выражения, когда иноязычный образец переводится по частям средствами своего языка. Это кальки (кальки от французского слова caique - “копия на прозрачном листе”, “подражание”).

Кальки возникают обычно книжным путем, это чаще всего бывает делом рук переводчиков.

Прямое калькирование иноязычного слова можно пояснить на примере латинского слова objectum и русского предмет, где приставка оЬ- переведена как пред-, корень -ject- как -мет- (от метать) и, наконец, окончание -ит отброшено; в сумме отдельных слагаемых возникло новое слово предмет.

Такого же рода кальки: греческое synedesis, латинское conscien-tia - совесть, латинское agricultura - земледелие, insectum - насекомое; греческое philosophic. - любомудрие; французское prejuge - предрассудок, impression - впечатление, de

veloppement - развитие, industrie - промышленность; немецкое Begriff - понятие, Vorstel-lung - представление, Auffassung - восприятие, Sprachwissenschaft - языковедение или языкознание и т. п.; кальками с латинского являются наши грамматические термины substantivum - существительное, adjectivum - прилагательное, verbum - глагол (ранее, речь, откуда adverbium - наречие, а не приглаголие), pronomen - местоимение, interjectio - междометие (в XVIII в. между метие в соответствии с оригиналом), subjectum - подлежащее, praedicatum - сказуемое, са-sus (греческое ptosis) - падеж и т. п.

Несколько иначе надо понимать такие кальки, как французские gout - вкус, trait - черта, influence - влияние. В этих случаях используется уже готовое слово своего языка, но ему придается не имевшее раньше место переносное значение по образцу иноязычного слова (таковы же кальки в области терминологии, предложенные Ломоносовым: движение, кислота, наблюдение, опыт, явление и т. п.).

Калькированными могут быть и целые выражения (словосочетания разного типа), например: взять меры. (prendre les mesures) (взять меры - выражение начала XIX в., в настоящее время - принять меры), присутствие духа (presence d'esprit), коротко и ясно (kurz und gut), целиком и полностью (ganz und volt) и т. п.

Иногда при калькировании возникает недоразумение, когда многозначные или омонимичные слова берутся не в том значении; таково выражение: “Любезнейший! Ты не в своей тарелке!” Грибоедов, Горе от ума), укрепившееся в русском языке, несмотря на ошибку, отмеченную еще Пушкиным: assiette по-французски не только “тарелка”, но и “положение”. В кальке с французского хладнокровие повинны сами французы, которые спутали в sangfroid омонимы sens - “ум” и sang - “кровь” и стали писать вместо sens froid - “хладномыслие” - sangfroid - “хладнокровие”.

Часто происходит параллельно заимствование и калькирование, причем калька получает более широкое значение, а заимствование более узкое, специальное, например:

 

Оригинал

Заимствование

Калька

objectum

essentia

affectus

positivus

naturalis

eugenes

Объект

эссенция

эффект

позитивный

натуральный

Евгений

(собственное имя)

предмет

естественность

страсть

положительный

естественный

благородный

 

Вопрос о допустимости заимствования и использования иноязычной лексики всегда вызывал горячие дискуссии.

Ломоносов как ученый, переводчик, публицист и поэт держался такого мнения: “Из других языков ничего неугодного не ввести, а хорошего не оставить”, “Рассуди, что все народы в употреблении пера и изъявлении мыслей много между собою разнствуют, и для того береги свойства собственного своего языка. То, что любим в стиле латинском, французском или немецком, смеху достойно иногда бывает в русском”; античное наследство Ломоносов оценивал очень высоко: “Оттуда умножаем довольство российского слова, которое и собственным своим достатком велико и к приятию греческих красот посредством славянского сродно”'. Ломоносов выступал против засорения иноязычием своего языка: “...старательным и осторожным употреблением сродного нам коренного славянского языка купно с российским отвратятся дикие и странные слова нелепости, входящие к нам из чужих языков, заимствующих себе красоту из греческого, и то еще через латинский. Оные неприличности ныне небрежением чтения книг церковных вкрадываются к нам нечувствительно, искажают собственную красоту нашего языка, подвергают его всегдашней перемене и к упадку преклоняют”2.

Засорение русского языка галлицизмами изобразил Д. И. Фонвизин в комедии “Бригадир”; Грибоедов это пересыпание речи галлицизмами назвал “смесью французского с нижегородским”.

Однако критическое отношение к заимствованиям у некоторых деятелей русской культуры переходило в националистический пуризм, например у А. С. Шишкова, В. И. Даля, которые предлагали все заимствованные и уже усвоенные слова заменить своими: не калоши, а мокроступы, не фортепьяно, а тихогромы (Шишков), не синоним, а тождеслов, не атмосфера, а мироколица, колоземица, не гимнастика, а ловкосилие, не эгоист, а себятник, самотник (Даль) и т. п. Нелепость таких предложений очевидна.

В XX в. об употреблении иноязычных слов писал В. И. Ленин:

“Русский язык мы портим. Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их неправильно... Не пора ли нам объявить войну употреблению иностранных слов без надобности? Сознаюсь, что если меня употребление иностранных слов без надобности озлобляет, то некоторые ошибки пишущих в газетах совсем уже могут вывести из себя... Перенимать французско-нижегородское словоупотребление - значит перенимать худшее от худших представителей русского помещичьего класса, который по-французски учился, но, во-первых, не доучился, а во-вторых, коверкал русский язык. Не пора ли объявить войну коверканью русского языка?” В этом высказывании Ленин выступает не вообще против иноязычных слов, а против употребления их “без надобности” и к тому же часто неправильно.

О том, что из чужеязычия следует оставлять без перевода, писал Энгельс:

“Я ограничился тем, что устранил все излишние иностранные слова. Но оставляя необходимые, я отказался от присоединения к ним так называемых пояснительных переводов. Ведь необходимые иностранные слова, в большинстве случаев представляющие общепринятые научно-технические термины, не были бы необходимыми, если бы они поддавались переводу. Значит, перевод только искажает смысл; вместо того, чтобы разъяснить, он вносит путаницу”.

2. Термины и слова общего языка. Можно классифицировать словарный состав на термины и слова общего языка. При этом надо помнить: 1) что это деление не совпадает с делением на чужое и свое, так как, несмотря на большое количество иноязычных терминов, в языке в качестве терминов очень много и своих слов (спинка, подошва, выключатель, поиск, окрас, ось, треугольник, окружность, надстройка и т. п.); 2) что одно и то же слово может в данном словарном составе существовать и как термин, и как обычное слово (мушка, сапожок, шапка, подошва, слово и т. п.).

В каждом языке имеются свои источники терминологии (международная лексика, заимствованная национальная, из профессиональной и жаргонной речи и т. п.), что связано с историческим развитием промышленности, науки и т. п. у данного народа и что дифференцируется по видам терминологии; так, в русской химической и медицинской терминологии больше греко-латинских слов, отчасти - арабских; в авиационной - значительный процент французских, в горнозаводской - немецких и своих из профессиональной речи, в спортивной - английских, в коневодческой - тюркских и т. п.

3. Идиоматическая и неидиоматическая лексика. Это деление касается главным образом обычной разговорной речи, а также языка художественной литературы и публицистики, хотя и в области терминологии встречаются иногда элементы идиоматизма (анютины глазки, капли датского короля и т. п.).

В разных языках источники идиом могут быть различны: так, в английском языке основной источник идиоматики - кокни (т. е. городское просторечие), сленг (профессиональная речь), отчасти библейская и иная литературная идиоматика, тогда как в американском варианте английского языка больше этнографических и профессиональных идиом; в русском литературном языке очень богато представлена идиоматика церковнославянского происхождения (иерихонская труба; ни аза не смыслит; раздувать кадило; ничтоже сумняшеся; писать мыслете; куролесить), много фольклоризмов и диалектизмов (шутка сказать; ни зги не видно; всяк сверчок знай свой шесток; вынь да положь), различной профессиональной и жаргонной идиоматики (держи карман шире; разделать под орех; ни дна ни покрышки; попасть впросак; тянуть канитель; положение хуже губернаторского).

И здесь следует помнить, что одно и то же слово и сочетание слов может быть в одном значении идиоматичным, а в другом неидиоматичным; например, заяцна железной дороге - идиома, а в зоологии - не идиома, то же самое держи карман шире в переносном значении - идиома (когда никакого “кармана” нет), а в прямом - не идиома (когда действительно надо “шире держать карман”).

4. Экспрессивная и неэкспрессивная лексика. К экспрессивной лексике относятся как отдельные экспрессивные слова и сочетания слов (душка, дурак, фефела, косой черт, сивый мерин, пес его знает, ни бельмеса не понимаете, конечно, все междометия), так и случаи особого употребления неэкспрессивных слов и сочетаний (на тебе; вот тебе на; и был таков; смирно!; как пить дать; вот так клюква или фунт).

Большинство приведенных примеров - идиомы, но, во-первых, бывают и неэкспрессивные идиомы (анютины глазки; капли датского короля) и, во-вторых, существуют и экспрессивные слова не идиомы (ax, ox, эй, цыц - всякие междометия, а также слова высокого стиля: чело, очи, кормчий, зодчий, апостол или глашатай “чего”, или такие формы, как сыны, или такие сочетания, как родина-мать).

5. Нейтральная и стилистически окрашенная лексика. В каждом выработанном литературном языке словарный состав распределяется стилистически. Есть слова нейтральные, т. е. такие, которые можно употреблять в любом жанре и стиле речи (в устной и письменной речи, в ораторском выступлении и в телефонном разговоре, в газетной статье и в стихах, в художественном и в научном тексте и т. п.). Это прежде всего слова основного словарного фонда в прямых значениях: лоб, глаз, земля, гора, река, дом, стол, собака, лошадь, родина, есть, работать, спать. По сравнению с такими нейтральными, стилистически не окрашенными словами иные слова могут быть или “высокого стиля” (чело, очи, чрево, отчизна, конь, вкушать, почивать), или “низкого” (одёжа, буркалы, котелок, брюхо, жрать, вздрючка, барахло, шандарахнуть, намедни).

Таким образом, ломоносовская “теория трех штилей” оказывается не только исторически оправданной применительно к русскому литературному языку XVIII в., но и заключает в себе очень важное теоретическое зерно: стили речи соотносительны, и любой стиль прежде всего соотнесен с нейтральным, нулевым; прочие стили расходятся от этого нейтрального в противоположные стороны: одни с “коэффициентом” плюс как “высокие”, другие - с “коэффициентом” минус как “низкие” (ср. нейтральное есть, высокое вкушать и низкое жрать и т. п.).

В пределах того или другого стиля (кроме нейтрального!) могут быть свои подразделения: в “высоком” - поэтический, риторический, патетический, “академический”, специально-технический и т. п.; в “низком” - разговорный, фамильярный, вульгарный и т. п.

Для каждого языка бывают разные источники комплектования словаря “высоких” и “низких” стилей.

В русском литературном языке источниками “высокого” стиля могут быть прежде всего славянизмы или им подобные слова (не лоб, а чело, не губы, а уста, не умер, а почил, не родина, а отчизна, не сторож, а страж, не ворота, а врата, не город, а град, не соски, а сосцы, не страдаю, а страждую т. п.); кроме того, в иных жанрах эту роль могут выполнять греко-латинские и иные международные слова (не мир, а космос, не захватчик, а оккупант, не ввоз и вывоз, а импорти экспорт, не преступный, а криминальный, не нарыв, а абсцесс, не составная часть, а ингредиент и т. п.). Источниками “низкого” стиля могут быть свои исконно русские слова, если место соответствующего нейтрального слова заменяет славянизм (не одежда, а одёжа, не Евдокия, а Овдотья или Авдотья); если же нейтральное слово свое, русское, то слова “низкого” стиля берутся из просторечия, диалектов и жаргонов (не опять, а обратно, не изба, а хата, не девушка, а деваха, не молодой человек, а парень, не есть, а шамать, не глаза, а зенки, не украсть, а свистнуть, слямзить, стырить, не рассеянный человек, а растрепой и т. п.).

Соответственно, например, в английском литературном языке нейтральный стиль образуют прежде всего слова англосаксонского происхождения, в “высоком” стиле выступают слова французского и греко-латинского происхождения, а в “низком” - слова из сленга, профессиональной речи и диалектизмы.

Для французского языка XVI в. источником “высокого” стиля был итальянский язык, а для немецкого языка XVII-XVIII вв. - французский. Нормы русского литературного языка XVIII в. в отношении распределения слов по стилям подробно описаны у Ломоносова в “Рассуждении о пользе книг церьковных в российском языке”.

Все изложенное позволяет сделать некоторые выводы о с и с т е м е в лексике.

1) Нельзя описывать систему лексики по тем объектам, которые она называет. Называть лексика может и явления природы, и явления техники, культуры, психической жизни людей; для того и есть в языке лексика, чтобы носитель данного языка мог называть все, что ему надо в его общественной и даже личной практике. Но система называемого должна разойтись по областям называемого, это система предметов разных наук: геологии, ботаники, зоологии, физики, химии и т. д. Тем более что многие объекты могут иметь по нескольку наименований (синонимия), но эти наименования как слова не будут представлять языковой системы.

2) То же следует сказать и о системе понятий, хотя понятия - это не просто предметы действительности, а “слепки” в сознании людей, отражающие систему предметов объективной действительности, но это тоже не слова. Исследование системы понятий, их отношений и их элементов - очень важная задача науки, но отнюдь не предмет лингвистики.

3) Тем самым “лексическая система языка не имеет ничего общего с упорядочением лексики данного языка по предметным (вне-языковым) категориям, как это делается в “предметных”, “тематических” и “идеологических” словарях. Она не может быть сведена к системе “семантических полей” или “лексико-семантических групп”, так как последние являются лишь одним (хотя и достаточно важным) из структурных элементов “лексической системы”.

Эту мысль в более конструктивном плане развивает Ю. Д. Апресян: “...семантическое содержание слова не является чем-то самодовлеющим. Оно целиком обусловлено теми отношениями, которые складываются в сети противопоставлений данного слова другим словом того же поля. По идее и терминологии Ф. де Соссюра, оно обладает не значением, а значимостью”, “...чтобы вернуть лингвистике... единство, семантические поля должны быть получены не на понятийной, а на лингвистической основе, не со стороны логики, а со стороны лингвистики...”

4) Все сказанное требует разъяснения. Во-первых, что такое значение и что такое значимость? Значение слова - это отношение слова к обозначаемому им предмету или явлению, т. е. отношение факта языка к внеязыковому факту (вещь, явление, понятие), значимость же - это собственное, языковое свойство слова, полученное словом потому, что слово - это член лексической системы языка.

Значимость таких слов, как 1) есть. Т) лицо, 3) кричать определяется их соотношениями:

1) для есть: вкушать, кушать, жрать, лопать, трескать, ша-мать,

2) для лицо: лик, физиономия, морда, харя, мурло, рыло, рожа, образина, ряшка',

3) для кричать: гласить, вопить, орать, реветь. Значимость слова определяется так же, как и значимость других единиц языка (фонем, морфем...), - по соотнесенности в одном ряду.

Ряд для определения значимости слова называется лексическое поле1. Лексическое поле - это не область однородных предметов действительности и не область однородных понятий, а сектор лексики, объединенный отношениями параллелизма (синонимы), контраста (антонимы) и сопутствования (метонимические и синекдохические связи слов), а главное, различного рода противопоставлениями. Только в пределах лексического поля слово может получить свою значимость, так же как и фонема - в своем. Ни в коем случае не следует смешивать понятие контекста (см. выше, § 20) и поля. Контекст - это область употребления слова, речи, а поле - сфера его существования в системе языка.

 

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 | 70 | 71 | 72 | 73 | 74 | 75 | 76 | 77 | 78 | 79 | 80 | 81 | 82 | 83 | 84 | 85 | 86 | 87 | 88 | 89 | 90 | 91 | 92 | 93 | 94 | 95 | 96 | 97 | 98 | 99 | 100 | 101 | 102 |