Имя материала: Возрастная психология

Автор: Г. С. Абрамова

Глава iii

О том, что происходит с каждым из нас, когда мы живем среди людей

 

О, есть неповторимые слова,

                       Кто их сказал — истратил слишком много,

                                                        Неистощима только синева

Небесная и милосердье Бога.

А. Ахматова, 1916

 

Обоснование воздействия человека на человека может осуществляться по-разному: самим воздействующим и наблюдающим. Попробую описать эту ситуацию с точки зрения наблюдателя, используя понятие о процессе взаимодействия и его основных структурных элементах.

Во взаимодействии человека с человеком можно выделить следующие составляющие, относительно независимые друг от друга:

— предмет взаимодействия;

— позиции взаимодействующих по отношению к этому предмету;

— отражение предмета и позиции каждым из участников взаимодействия;

— результат взаимодействия.

Обоснование воздействия может быть найдено в следующих структурных образованиях этого процесса:

1. В свойствах и качествах предмета взаимодействия (они могут быть представлены в бесконечном разнообразии или только в одном-единственном виде).

2. В свойствах и качествах собственной позиции каждого из участников взаимодействия (по принципу "Я так считаю").

3. В свойствах и качествах позиции другого человека (по принципу "Ты же сам...").

4. В свойствах и качествах переживания процесса своего воздействия на предмет.

5. В свойствах и качествах переживания процесса воздействия на предмет другим человеком.

6. В свойствах и качествах переживания изменений собственной позиции.

7. В свойствах и качествах переживаний изменения позиции другим человеком (естественно, что возможно сочетание различных структурных образований).

Приведем примеры разных видов обоснований для уточнения феноменальных характеристик описываемого явления:

1. "Держи ручку ровно", "Неси аккуратно — стакан полный" и тому подобное.

2. "Я же знаю, как лучше..."

3. "Ты же меня сам просил тебе помочь", "Ты же ничего не сможешь сделать без меня", "Ты плохо понимаешь, я тебе объясню" и тому подобное.

4. "Я умею, я хорошо это умею", "У меня есть предчувствие, что это лучше не трогать" и тому подобное.

5. "Ты устал", "Ты можешь сам справиться", "Ты мало приложил усилий" и тому подобное.

6. "Со мной так раньше было", "Я тоже по глупости хотел..."

7. "Вот видишь, ты уже научился", "Теперь ты понял, что...", "Раньше ты не мог, а теперь..."

Выделение различных свойств и качеств процесса взаимодействия для обоснования воздействия определяется тем, какое содержание Я—концепции и концепции другого человека могут использовать взаимодействующие и в какой картине мира воспринимается предмет взаимодействия.

Сопоставление бытовых наблюдений с этнографическими данными показывает, что осознание обоснования воздействия одного человека на другого является очень важным материалом для появления переживаний общности с другими и необходимости проявления своей индивидуальности как конкретизации этой общности.

Так, на островах Фиджи отношения между родственниками (сыном и отцом, дедом и внуками) не только естественно меняются по мере их старения и взросления, но и обосновываются иначе. Этому способствует и специальная терминология, закрепляющая новую взаимозависимость между родственниками. Отец, состарившись, становится для сына не гамаку, а ролей, и называет своих внуков младшими братьями и сестрами. Все они — состарившиеся отец и дети — зависят от взрослого сына. Меняется вся терминология: тубуку (отец отца) становится для взрослого сына тутца (мой старший брат), потому что отец называет взрослого сына "отцом". По мере того как родители и их родители стареют, слабеют, они передают свои обязанности младшему поколению, а вместе с обязанностями и родственные термины.

Одно из главных средств воздействия — называние человека по имени. Для жителей Фиджи это непростая задача. Сам выбор имени для новорожденного становится ситуацией, требующей обращения не только к настоящему времени жизни рода, но и к его прошлому. Во-первых, нельзя давать такое имя, которое уже носит кто-либо из ныне живущих. Имя тоже должно "вернуться", а это возможно только после смерти того, кто это имя носил раньше (нганасаны). Во-вторых, надо узнать, кто именно из предков "вернулся", воплотился в новорожденном. Обряд узнавания может быть самым разным: находилось внешнее сходство с новорожденным или произносили над ним имена умерших предков и наблюдали за реакцией новорожденного. Бывает и так, что родители составляют список имен, отдают его шаману, а он уже выбирает нужное.

Переживание общности человека с другими часто у аборигенов Австралии проявляется в восприятии ими патологии — врожденных физических недостатков человека. Всякие физические патологии считались опасными, вызывали сильное предубеждение против всего ненормального, "неправильного" как в строении людей, животных, так и даже плодов, употребленных в пищу. Бывало, что уродцев убивали при рождении или очень мало заботились о них. Женщине, родившей физически неполноценного младенца, никто не хотел помогать.

Австралийские обычаи допускают, чтобы люди в трудных условиях покидали больных и слабых, особенно если это глубокие старики и дети. Но нередко аборигены этого не делают.

Ребенок аборигенов усваивал очень рано, что своими "дурными" поступками он может повредить не только себе, но и другим, в первую очередь тем, кто живет рядом. Детям с колыбели объяснялись их права и обязанности в отношениях с теми, кто их окружает. С первых лет жизни они привыкают не делать того, что обозначается логическим словом "каго" (табу). Ребенок усваивал термины, относящиеся к различным людям, и одновременно узнавал о том, каким должно быть отношение к нему этих людей и как он сам должен вести себя с ними.

"По данным ряда исследователей, одним из действенных способов отучить ребенка от «неправильного» действия или привычки считалось высмеивание его в присутствии сверстников, да и взрослых тоже. Насмешки развивали у ребенка чувствительность к мнению окружающих о нем, побуждали его смотреть на себя «со стороны», сопоставлять свое поведение с другими. Так пробуждалось индивидуальное самосознание.

Переживание общности с другими в своей индивидуализированной форме вплоть до чувства невозможности этой обиды делает процесс обоснования воздействия той процедурой, в которой транслируются от человека к человеку интеграционные идеи и переживания, их вызывающие.

Для наблюдателя открывается относительная устойчивость обоснования воздействия, присущая каждому человеку, в зависимости от принадлежности его к той или иной социокультурной группе. Но эта зависимость не является строго обусловленной, так как содержание обоснований воздействия на другого человека является производной не только мировоззрения человека, но и его мироощущения, которое далеко не всегда прорывается в сознание. Недаром один из самых важных советов, который предлагает современная медицина молодым матерям, состоит в том, чтобы они слушали свое сердце, когда речь идет о том, что надо сделать для их ребенка, как на него воздействовать".

Мироощущение весьма и весьма, казалось бы, ненадежное обоснование воздействия, но оно основа интуиции, основа содержания бессознательного. Возможность для человека пережить его присутствие в себе требует известной смелости, которую можно сопоставить со свободой и ответственностью человека признать существование своего непростого Я как реальности, требующей его же собственного признания.

Обоснование воздействия, когда оно осуществляется сознательно, через (по возможности) строгое логическое обоснование в слове, обладает свойством порождать и использовать симулякры — двойники, заменяющие предмет, являющиеся его мертвой имитацией. Фактически такими мировоззренческими симулякрами являются очень многие наречия, используемые в русском языке для обоснования воздействия: "чтобы было правильно, чисто, аккуратно, красиво, достойно, весело, умно" и тому подобное. Наречия обладают тем удивительным свойством, что они не относятся к каким-то реально существующим качествам предмета, они выделяют их, но произвольно, предполагая лицо, их производящее.

"Правильно" — для кого? "Чисто" — для кого? И тому подобное. Если человек не ощущает присутствия в этих словах известной доли произвольности, он становится их рабом, теряет свободу, необходимую для мышления. Возникает важнейшая для индивидуальности человека проблема доверия к собственному мироощущению и мировоззрению — открытому для потока симулякров. Я бы обозначила эту проблему как проблему глубины обоснования воздействия во взаимодействии с другим человеком. Какой бы структурный элемент или их сочетание мы не выделили из процесса взаимодействия, в любом случае можем наблюдать, что они обладают разными уровнями семантической глубины для его участников. Это вечная проблема понимания — кто что имел в виду, когда говорил или делал что-то, имел ли вообще что-то в виду. Похоже это и на встречу двух айсбергов, расстояние между которыми определяется капризами подводных течений, и варианты их встречи разнообразны — от полного взаимного уничтожения до полной же невозможности встречи.

Для человека признание в себе глубины своего Я связано с открытым отношением к информации, которая поступает от его мироощущения в виде символов.

Давно экспериментально установлено, что существуют неосознанные аспекты восприятия реальности органами чувств — так называемое подпороговое восприятие, за порогом сознания остаются и многие события, которые человек сознательно не фиксировал. Они происходят, они произошли, но они были восприняты неосознанно, так что мы даже не знаем об этом. Такие события человек может восстановить, осознать их значимость только в моменты интуиции или посредством углубленного размышления, ведущего к осознанию.

Известно, что эти события могут проявиться в символической форме в виде сновидений, в виде актов озарения трансцендентального прорыва и влияют на все мироощущения человека. Мне очень близка мысль К.Юнга о том, что психологическое пространство человека динамично, что его сознательный уровень весьма ограничен, а другие его уровни, например бессознательное, обладают собственной энергией. "Бессознательное является не только хранилищем прошлого, но также полно зачатков будущих психических ситуаций и идей... Способность достичь богатого источника этого материала и трансформировать его в философию, литературу, музыку или научное открытие является одной из отличительных черт того, кого обычно называют гением". Он, гений, имеет смелость движения в своем Я и необходимую свободу оперирования с ним для обоснования своего воздействия. Лучше, чем поэт, об этом не скажешь, я воспользуюсь для прояснения своей мысли стихами:

 

Вооруженный зреньем узких ос,

Сосущих ось земную, ось земную,

Я чую все, с чем свидеться пришлось.

И вспоминаю наизусть и всуе...

 И не рисую я, и не пою,

И не вожу смычком черноголосым.

 Я только в жизнь вживаюсь и люблю

Завидовать могучим, хитрым осам.

О, если б и меня когда-нибудь могло

Заставить — сон и смерть минуя —

 Стрекало воздуха и летнее тепло

Услышать ось земную, ось земную.

                           О.Мандельштам, 08.02 1937

 

Думаю, что это умение "услышать ось земную" связано и с глубиной доверия человека к реальности своего Я, которое не сводится к обозначению себя словом, заимствованным от других людей. Похоже, что именно это переживание актуализируется у ребенка, когда он протестует против изменения его имени: "Я не Вова, я — Володя" (2,5 года — из дневника) или прибегает к самостоятельной смене имени на другое собственное прозвище или кличку. Я требует проявления более глубинного, более индивидуального, чем в общеупотребительном слове. Как стихи для поэта, так для большинства людей слова-имена являются инструментом проявления Я. В этом смысле можно сказать, что стихи — это имя собственное поэта. (Конечно, речь идет не о графомании, а о настоящих стихах.)

Обоснование воздействия на другого человека и на себя через слово-имя становится процессом движения из глубин Я (от мироощущения) к поверхности сознания. Слово-имя становится психологическим инструментом проявления ответственности человека за существование своего Я, оно позволяет фокусировать, удерживать его в самовосприятии во всей противоречивой сложности. Обладать собственным именем — это значит иметь смелость заявить о своем мнении, чувстве, о своем присутствии среди Других своим языком, не бояться быть изгнанным за свою непохожесть, переживать, ощущать свою общность с миром и необходимость присутствия в нем в том облике, который выступает в имени. ' Мне хотелось бы, чтобы читатель почувствовал присутствие в процессе обоснования воздействия на человека нескольких взаимопроникающих друг в друга и в то же время относительно независимых характеристик активности человека, связанных с его ориентацией в мире предметов и в мире психической реальности.

Да, можно обосновать воздействие на другого человека через свойства предметного мира, через необходимость адаптационного отношения к ним. В индивидуальной истории человека это будут освоенные им знания других о предметном мире, а в истории общества это будет попытка устроить жизнь в совтветствии с данными науки. Читаю у Н.А.Бердяева: "...явились наконец с начала нынешнего столетия попытки устроиться вне Бога и вне Христа, не имея инстинкта пчелы или муравья — безошибочно и точно создающих улей и муравейник, люди захотели создать нечто вроде человеческого безошибочного муравейника. Они отвергли происшедшую от Бога и откровением возвещенную человеку единственную формулу спасения его: «Возлюби ближнего как самого себя» — и заменили ее практическими выводами вроде: «Каждый за себя, а Бог за всех» или научными аксиомами вроде «борьбы за существование». Не имея инстинкта животных, по которому те живут и устраивают жизнь свою безошибочно, люди гордо вознадеялись на науку, забыв, что для такого дела, как создать общество, наука все равно что в пеленках. Явились мечтания. Будущая Вавилонская башня стала идеалом и, с другой стороны, страхом всего человечества".

Рационализма, прагматизма науки оказывается недостаточно для построения обоснованного воздействия человека на человека, для достижения главных целей взаимодействия. Каких? Ради чего оказывает воздействие один человек на другого и сам на себя? Так появляется в этом размышлении не только тень Великого Инквизитора, но и он сам в облике узнаваемом и пугающем.

Я опять воспользуюсь словами H.A-Бердяева: "Где есть опека над людьми, кажущаяся забота о их счастье и довольстве, соединенная с презрением к людям, с неверием в их высшее происхождение и высшее предназначение, — там жив дух Великого Инквизитора. Где счастье предпочитается свободе, где временное становится выше вечности, где человеколюбие восстает против боголюбия, там — Великий Инквизитор. Где утверждают, что истина не нужна для счастья людей, что можно хорошо устроиться, не ведая смысла жизни, там — он. Где соблазняется человечество тремя искушениями дьявола — превращением камней в хлеб, внешним чудом и авторитетом, царствами мир'а сего, там Великий Инквизитор. В разных, часто противоположных образах скрывался этот дух Великого Инквизитора, это образование в мире и воплощение в истории злого начала, коренного метафизического зла".

Предельным, абсолютным предметом взаимодействия людей является воплощенное в конкретные формы метафизическое Добро и Зло. Какие бы конкретные свойства предмета или группы свойств ни становились для человека содержанием для обоснования воздействия на другого человека, он несет в себе это изначальное метафизическое Добро и Зло, из его существования вырастает мироощущение как переживание наличия этих сил и своей возможности следовать за ними.

Через свое мироощущение (или отказ от него в пользу сознательного мировоззрения) человек выделяет и присутствие в его жизни Великого Инквизитора в лице социальных групп или персоны, берущих на себя право заботиться о его жизни в мире, полном метафизических противоречий. Великий Инквизитор всегда оправдывает это свое право изначальной слабостью человека — невозможностью выносить бремя противоречий жизни, неспособностью свободно принимать решения.

У человека возникает огромный соблазн довериться Великому Инквизитору, предоставить ему возможность воздействовать на себя, стать тем простодушным и доверчивым младенцем, которого за руку ведут в царство счастья, и сбывается, таким образом, сон о земном рае. Преодолевается при этом и трагическая природа познания человеком Добра и Зла. Это становится просто не нужно, так как Великий Инквизитор знает путь к земному раю, он и только он (персона или группа людей) может ставить цель свободно, по собственному внутреннему решению, а остальным надо только подчиняться власти и слепо следовать ей. Если они этого не будут делать, то принуждение будет тоже оправдано тем, что его назначение — достижение рая земного для всего человечества.

Так разворачивается диалектика противоборства между метафизическим Добром и Злом, между Великим Инквизитором и слабым человеком с его метаниями в поисках обоснования воздействия на другого человека и на самого себя. Мне бы хотелось описанием вариантов обоснования показать, что они при всей внешней простоте представленности в феноменологической картине жизни содержат глубинные переживания присутствия в мире Добра и Зла в их метафизическом как духовное проявление содержания человека.

Говоря иначе, хотелось бы вместе с читателем еще раз через образ Великого Инквизитора пережить соответствующую для каждого из нас возможность в той или иной форме стать (или быть) им там и тогда, где и когда мы принуждаем и ограничиваем мысли или чувства другого человека, лишаем его возможности действия или желания, оправдывая это нашим знанием о его благе. При этом принимаем свои собственные переживания о Добре и Зле за единственно правильные, когда считаем, что иной человек не способен нести даже минимальную ответственность за собственное переживание противоборства Добра и Зла в его душе и собственное же самоопределение, а ему обязательно нужен другой, умеющий и знающий за него.

Своей Легендой о Великом Инквизиторе Ф.МДостоевский говорит о проблематичности возможности осчастливить человечество, разделив его на ведущих и ведомых. Не менее проблематично это и в индивидуальной судьбе человека, так как одна из уникальных и существенных характеристик человека состоит в том, говоря словами Н.А.Бердяева, что "страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца", именно это делает его человеком, а не клавишей инструмента, на которую нажимает кто-то, но очень нравятся слова С-Л.Франка о возможности воздействия одного человека на другого, об обоснованности этого воздействия, — оно позволяет говорить о духовности как об особом качестве взаимодействия человека с человеком: "Однако истинное, окончательное ведение человеком есть ведение его Богом, вернее Богочеловеком, который взывает к каждой человеческой личности, созданной по образу и подобию Божию, для того чтобы человек умел сам собой руководить. А это опять-таки возможно лишь с помощью Богочеловека. Всякое иное руководство человеком — при помощи авторитета, строгости, воспитания, привития ему порядка и дисциплины — все это хорошо, необходимо, полезно, но только при условии, что это руководство основано на первичном ведении человека Богом, выводит оттуда свою власть и компетентность".

В доступном мне языке психологической науки нет (не нахожу) возможности описать ту феноменологию, где проявляется духовность человека как характеристика его сущности, его экзистенции, кроме как словами "любовь" и "совесть". Узнаваемые и всегда непонятные слова эти обозначают тот выход в трансцендентальное обоснование воздействия человека на человека, которое потенциально доступно, но не всегда реально и бытийно, а может присутствовать для нашего сознания как тоска, тоска по бытию, по иному миру, по себе самому наконец, это те страдание и боль, которые связаны с прорывом к событию с другими людьми. Это трудная работа, требующая отношения к другому человеку и к себе как к уникальной человеческой сущности, работа, от которой можно и устать и пресытиться ею.

В.Франкл говорит о духовном пресыщении современных людей, о необходимости напомнить им о их духовной сущности. Духовное пресыщение происходит отчасти потому, что духовность в себе надо поддерживать прояснением для себя уже своей сущности через обращение к своей совести и любви. Совесть можно усыпить и вообще от нее отказаться; как можно любовь заменить ее суррогатом, так и человек отдает свою духовность предмету, вещи или другому человеку, переживая это как пресыщение духовности, как отсутствие мужества жить по совести и любви.

Духовность оказалась весьма уязвимой характеристикой человеческой экзистенции, недаром она так легко исчезает из обоснования воздействия человека на человека и на самого себя. Факты столь многочисленны и однообразны, что разговоры об отсутствии человеческого достоинства у большинства людей стали сегодня в нашей стране почти общим местом.

Думаю, что еще много представителей разных наук будут обращаться к этим явлениям бездуховности людей, духовному пресыщению. Для меня это выступает в конкретных фактах нарушения или игнорирования меры воздействия человека на свою собственную жизнь, жизнь других людей и природы, по существу в игнорировании экзистенциальной сущностей целостности природы собственной жизни, да и всех других тоже. Это доведенная до своей противоположности способность человека возразить всему, что есть в нем социального, телесного, психического. Теперь в фактах бездуховности и духовного пресыщения она выглядит не как возражение, а как полное отрицание в себе социального ("мне все можно"), телесного ("а мне так хочется"), психического ("могу подавить в себе"), то есть место духовности в психологическом пространстве человека занимает жизненная энергия результативного воздействия. Результат этот связан с переживанием энергетического потенциала как единственного (или почти единственного) проявления своей сущности. Наличием этого потенциала оправдывается любое воздействие, обосновывается любое прямое или косвенное вмешательство в жизнь. Этика — одна из общественных форм сохранения духовности — становится ненужной. Нигилизм преобладает в понимании жизни.

Бытовой нигилизм принимает самые разные формы, но всех объединяет отрицание социального, телесного, психического без создания качественно нового. Думаю, что эти конкретные примеры из жизни детей и взрослых, моих современников, можно рассматривать как проявление разрушительного нигилизма: безучастность взрослых, являющихся свидетелями насилия; открытый обман ребенком взрослого; воровство, остающееся безнаказанным; семейная разобщенность — отчуждение между членами семьи, взаимное недоверие; отсутствие трудолюбия, стремления и восприимчивости к красоте...

Нигилизм многолик, энергетически силен, так как отрицание дает видимость силы. Я бы хотела назвать его проявлением метафизической природы Зла, ведь Зло обладает не меньшим энергетическим потенциалом, чем метафизическое Добро. Человеку же важно переживание своей силы, своем энергии как возможности (одной из возможностей) самопроявления.

Вся практика работы с людьми показывает, что отрицание человеком в себе и в других целостных сущностных характеристик приводит к истощению Я—концепции и концепции другого, возможности воздействия исчерпываются — остается только убить друг друга и себя. Убить не только в смысле довести до психологической смерти (это бывает уже давно сделано), но и физически. Жестокость телесных наказаний в семьях вовсе не дает оснований говорить о нашем человеке как о гуманном. Распространенность неврозов и невротических состояний не уменьшается год от года, а увеличивается.

Духовность является экзистенциальной характеристикой человека, если он от нее отказывается, он попадает в никуда, в ничто. Он лишается своей интегративности и становится похож на кучу деталей, от которых давно потеряна инструкция. По отдельности и все вместе эти детали не имеют тех качеств (и не могут их иметь), которые у них были в целостном предмете.

Все человеческое в человеке обусловлено — это общее место в современной психологии. Но, ориентируясь на опыт мировой философии, можно сказать, что собственно человеческим оно становится лишь тогда и постольку, когда и поскольку оно поднимается над своей собственной обусловленностью, преодолевая ее, то есть трансцендируя се. Как духовное существо человек выходит за пределы своего телесного и душевного, психического бытия.

."Мы все же хотим подчеркнуть тот факт, что человек как духовное существо не только сталкивается с тем, что он противостоит миру (как внешнему, так и внутреннему), но и занимает позицию по отношению к нему. Человек всегда может как-то «относиться», как-то «вести себя» по отношению к миру. В каждое мгновение своей жизни человек занимает позицию по отношению как к природному и социальному окружению, к внешней среде, так и к витальному психофизическому внутреннему миру, к внутренней среде", — писал В.Франкл.

В этой возможности занимать позицию, осуществлять интегративное, присущее только этой позиции, отношение к разным проявлениям своей жизни, и можно увидеть духовную сущность человека. Она дает ему силы для того, чтобы возражать самому себе, обстоятельствам жизни, даже биологической природе. Она дает свободу быть другим.

Духовное в человеке требует своего сосредоточения, концентрации в виде трансцендентальной позиции. Человек живет чужой жизнью, если сам не занимает эту позицию. Так он отказывается от проявления своей сущности. Ему необходима эта трансцендентальная позиция, как актеру, играющему на сцене, необходимы зрители, чтобы чувствовать свою нужность.

Когда я только начинала практическую работу с людьми в качестве психолога, я была потрясена тем, насколько не соответствовала официальная атеистичность общественного сознания тому, что происходило в сознании индивидуальном.

Люди мучительно искали опору для целостного восприятия жизни, искали идеал, задавали вопросы о вере в него, требовали ответа на свой вопрос о необходимости веры (веры как целостного, трансцендируемого отношения ко всем проявлениям своей жизни). Поразительно быстро от просьбы объяснить, что происходит с ними самими или с их детьми, люди переходили к проблемам неосуществимой (по их мнению) трансцендентности. Вместо, казалось бы, бытийно важных вопросов об их жизненной успешности содержанием профессиональной деятельности становилось обсуждение вопросов совести, чести, достоинства, любви, свободы, ответственности — того, что давало людям пусть минимально (по мере моих возможностей) пережить собственную трансцендентальную способность.

Вставал вопрос как о ее конкретизации, так и о сообщении в интеграционном виде. Тогда я поняла, что сама психология как наука в доступном мне содержании не может предложить человеку средства для достижения трансцендентального переживания. Проблемы людей, обращавшихся ко мне, я попыталась анализировать и обобщать, выделять в них какие-то типы и виды, но в общем все они сводились к невозможности осуществления своей любви к человеку ли, к себе ли, к жизни ли.

Вопрос, обращенный ко мне как специалисту, можно было бы в общем виде сформулировать так: "Почему я не могу любить жизнь?" Это был вопрос о необходимости трансцендентальное -ти, собственной духовности человека как важнейшего проявления его сущности. Так в своей непосредственной практике я встретилась с тем, что В.Франкл назвал стыдливой религиозностью человека. Такой ее сделал современный интеллектуализм, основанный на традициях натурализма. Последний, как известно, исходит из представления о том, что природа является универсальным принципом объяснения всего сущего, это исключает "сверхъестественное", он строит внеисторическую концепцию человека, предполагая его естественную природу, естественную мораль, естественное право.

Только чувства мироощущения приносят современному интеллектуалу переживания, которые он не умеет рационализировать, а потому стыдится их и отвергает как проявление собственной неполноценности. Эти чувства — религиозные чувства современного человека — более или менее удачно подавляются светским воспитанием, но они естественны для ребенка, когда он переживает существование в себе жизни и смерти. Образ Творца, Создателя как бы сам по себе проступает в этих чувствах и в вопросах, которые ребенок обращает к себе и к взрослым, о происхождении сущего. За этими вопросами не только метафизическая потребность человека, но и потребность символическая. Абсолютное, беспредельное, существующее в мире ребенок (да и взрослый человек) постигает в символе, символ делает это беспредельное, абсолютное достаточно реальным, чтобы была возможна трансцендентальная позиция, связанная с этим символом. Так ребенок мудростью своих чувств догадывается о существовании высшего, незримого присутствия высшего; так взрослый, тоскующий о своей трансцендентальное™, разумом уже ищет символ, доступный ему для осуществления его жизни.

Я долгое время боялась себе признаться, что люди, которые ко мне приходили за профессиональной помощью, оказались в вакууме экзистенциальности, в пустоте, что они хотят видеть в науке символ, который вернет им их интегрированность и трансцендентальность.

Но наука этого сделать не может, у нее другие цели и задачи. Это сможет сделать идеология, ставящая своей целью создание и сохранение символов трансцендентального; идеология, опирающаяся на естественную символическую потребность человека.

Еще со времен З.Фрейда известно, что нравственность человека может им самим не осознаваться; человек не только гораздо безнравственнее, чем он думает, но и гораздо более нравственный. Большинство конфликтов, какими занимался З.Фрейд и его ученики, были конфликтами человека, основанными на противоречии его естественных (сексуальных) влечений и социальных норм, норм нравственности.

Конфликты людей, с которыми приходится встречаться в сегодняшней практике, другие — они буквально вопиют об отсутствии трансцендентальной возможности, которая во времена З.Фрейда была, я думаю, не так выражена. Конфликты моих современников не столько обращены к глубинам психического, сколько к его вершинам, не столько к подсознательному и бессознательному, сколько к трансцендентальному — абсолютному и беспредельному.

Я сверяла эти выводы со всеми доступными мне текстами З.Фрейда, сопоставляла происхождение невротических реакций у его пациентов и у тех людей, с кем приходилось работать, — различие было существенным. Возможно, у современников З.Фрейда религиозное чувство было более естественным, чем у моих современников, а нравственные нормы переживались более остро. У моих современников нравственность часто подменяется групповой моралью, групповыми нормами, то есть как бы отсутствует; нравственное чувство, связанное с религиозным, подавляется, вытесняется. (О причинах этого говорить пришлось бы очень долго или ничего, поэтому я пока обращаюсь только к доступной мне феноменологии.) Возникает пустота, где реальными, актуальными становятся только организмические (организменные) свойства человека, воплощенные в пресловутой колбасе, которой он измеряет уровень своей жизни. Но человек не может не переживать присутствие этой пустоты как сущност-ное; сердце напоминает о другой жизни появлением экзистенциальных чувств.

Современный экзистенциальный анализ позволяет говорить о том, что человек часто гораздо более религиозен, чем он сам подозревает. Собственная вершинная психология требует от него усилий, чтобы к ней подняться. И тут нужна помощь, которая может прийти со стороны реализации символической потребности в трансцендентальной позиции по отношению к собственной жизни.

Мне очень нравится, как сказал В.Франкл: "Такая либо вытесненная, либо осознанная, но стыдливая религиозность не нуждается в обращении к каким-либо архетипам для объяснения. Ведь общность содержания (представлений о Боге) определяется не сходством определенных форм (мы имеем в виду архетипы), а тождеством объекта (то есть Бога). Никому в конце концов не придет в голову при виде нескольких похожих фотографий утверждать, что это отпечатки с одного и того же негатива: ведь и негативы схожи между собой или даже одинаковы лишь постольку, поскольку на них снимался один и тот же объект".

В обосновании воздействия одного человека на другого транс-цендентальность проявляется в ее превращенной форме как невозможность произвольности изменения его духовных свойств, таких, как вера, надежда, любовь, совесть. Они являются воплощением духовной сущности человека, их появление (или отсутствие) связано с движением человека к вершинам своего психического, с его самотрансцендированием.

Факты невозможности произвольности и разрушительного влияния на человека постоянной рефлексии — желания постоянно смотреть на себя со стороны — делают проблему обоснования (обоснованности) воздействия не только проблемой управления, манипулирования человека другим или собой, но и проблемой трансляции, передачи средств и способов осуществления символической потребности для всех участников взаимодействия.

Речь может в этом случае пойти об очень конкретных символах, способных повлиять на самотрансцендирование человека. В этих символах будет отражаться то содержание, которое воздействующий будет связывать с религиозными чувствами человека;

может случиться, что таким символом окажется что-то очень далекое от его трансцендентального назначения — конкретная персона, предмет, действие, деньги, которые будут давать человеку самовыражение, но не само-трансценденцию. Различие между ними видится как различие между актером, репетирующим перед пустым залом, и этим же актером, играющим перед полным залом, различие, которое связано со смыслом происходящего. В первом случае смысл пределен и персонифицирован, во втором случае он абсолютен.

Поразительно то, что экзистенциальная пустота делает человека на долгое время нечувствительным к подмене чувств самотрансцендирования, основанных на его свободе и ответственности перед Богом, чувством самовыражения, которое основывается на приобретении новых форм для проявления своей Я— концепции, содержание которой может остаться неизменным. Переживание своего движения в психической реальности отождествляется на время с переживанием движения трансцендентального. Не обладая символами для осуществления самотрансцендирования, человек начинает пользоваться чужими и попадает во власть Великого Инквизитора.

Обоснование воздействия человеком на человека и на себя с ориентацией на духовную сущность есть то человеколюбие, в котором свобода и ответственность считаются неотъемлемыми атрибутами жизни. Практическое отсутствие в переживаниях людей, с которыми мне приходится работать, этих качеств человека, иногда и сознательный отказ от них заставляет задуматься о том напряжении, которое вызывает даже простое упоминание этих слов. Можно даже сказать сильнее — страх перед свободой и ответственностью как своей, так и другого человека, наверное, можно было бы назвать и страхом экзистенциальности. Причины этого страха неоднозначны и, думаю, связаны с тем, что жизнь всегда несет в себе риск не осуществиться, который усиливается в переживаниях людей тогда, когда у них нет (или отняты) ценностей, требующих реализации, когда у них нет (или отняты) смыслов, требующих осуществления, а содержанием переживания стали временные свойства жизни, которые поддерживаются бытовым релятивизмом и субъективизмом. Таким образом, человек теряет свою целостность, которая может существовать только в поле напряжения, возникающем, как пишет В.Франкл, между полюсами реальности и идеалов, требующих материализации.

Человек действительно живет идеалами и ценностями, которые необходимы для его самотрансценденции; отношение к своей и чужой свободе как к идеальной ценности ставит человека перед необходимостью говорить не только "да", но и "нет", и не кому-то, а самому себе, своим желаниям, своим влечениям и, таким образом, осуществлять трансцендентный акт, называемый обычно свободой воли. Свобода возвышается над необходимостью, она — проявление вершинной психологии человека и основывается, в частности, на идеале этой "вершинности".

Если этим идеалом будет собственное Я и безмерная любовь к нему, то свобода очень быстро превращается в свой антипод — рабство. Человеколюбие потому и вызывает страх у человека, привыкшего жить в ограниченных рамках своего конкретного ("правильного") идеала, что придает свободе содержание, не равное власти самодурства, но значение той дистанции, которая позволяет существованию не раствориться в фактах бытия, а выйти за их пределы.

Свобода в переживаниях человека задает множественность бытия при сохранении его целостности, это тот аромат и вкус жизни, который никогда не будет доступен рабу, живущему по правилам хозяина. Свобода открывает человеку дверь его личностной позиции и его личному (Я) отношению ко всему многообразию бытия, именно она прибавляется к естественной заданности жизни. Именно личностная позиция и смелость ее иметь есть проявление духовного в человеке.

Именно эта позиция позволяет человеку формировать свой характер, становиться собой, решать за себя — это решение за себя и есть созидание себя.

Страх перед этим решением (или возможным решением другого человека) связан с переживанием присутствия Великого Инквизитора — лица, определяющего твою (или чью-то другую) жизнь, или с переживанием себя в его роли. Расставаться с ней трудно, ибо появление личностной позиции требует интеграционных идей, воплощающих собственную сущность. Где их может взять современный человек, если он еще вчера жил жизнью, где не было Бога, не было оснований искать источник собственной свободы где-то, кроме самим человеком познанной необходимости, то есть почитать себя за Бога.

Так хочется продолжить свое рассуждение словами Н.А.Бердяева о том, что источник всякой свободы, сама "свобода есть божественное во мне, есть знак моего божественного происхождения и божественного предназначения и противоположна только природной необходимости. Подымающийся во мне бунт против рабства, против необходимости, подымающееся во мне личное начало, моя честь, мое достоинство и есть то, что во мне от Бога: истинный образ и подобие Божье". Это истина, обоснованная развитием мирового религиозного сознания и развитием мировой метафизики.

Обретение свободы личностью предполагает существование ее в интегрированном виде, в виде Я, бесконечно открытом в своей интегрированности бытию бесконечному, бытию мировому. О сложности этого переживания говорит хотя бы тот факт, что свобода сразу же ассоциируется у людей со вседозволеннос-тью и анархией — проявлениями метафизического Зла, а не возможностью существования личностной позиции, обращенной к трансцендированию, к добродетели.

Априори считается, что Зло обладает большей притягательной силой для человека, а остановить его можно только насилием. Эта идея настолько часто представлена у моих современников, что приводит к самым разным вариантам обеднения себя, упрощения своей жизни до нескольких переживаний, подавляющих на время(!) экзистенциальные тенденции человека.

Свобода как духовное в человеке проявляется в его отношении к своим влечениям, к наследственности и среде.

Влечения ("хотения") всегда имеют для человека содержание, отнесенное к нему самому, — "я хочу", они уже оформлены и преобразованы его духовностью. Мне кажется верной мысль о том, что влечения априорно подчинены сфере духовного. Как нет свободы без влечений человека, так нет и влечений вне свободы. Свобода проявляется в том, что человек может встать над своими влечениями, но для этого они должны быть как основание самой свободы. Жизнь людей множество раз доказывала, что человек может стать рабом своих же собственных влечений, если он отвергает в себе свою духовную сущность.

По отношению к наследственности (к своим природным свойствам) свобода человека проявляется в использовании им своих собственных задатков. Современные исследования близнецов показывают, насколько разной может быть жизнь на основе тождественных задатков.

Даже влияние среды не определяет человека. Достаточно вспомнить факты поведения людей разного типа в экстремальных условиях концентрационных лагерей. Влияние среды определяется тем, что человек делает из нее сам, как он к ней относится. Как уже неоднократно говорилось, человек сам может обосновать воздействие на себя и другого, сам решает за себя. В конечном счете он становится таким, каким решает быть.

Но в экзистенциальном анализе свобода человека не тождественна его всемогуществу, человек не есть Бог. Мы уже отмечали, что как только это начинает утверждаться, люди уничтожают свою сущность. Быть свободным за свою собственную сущность — это и определить степень свободы в построении смыслов и реализации ценностей (идеалов).

Смыслы нельзя изобрести, их нельзя дать человеку, их надо каждый раз найти, воплощая в них свою сущность. Это поразительный процесс, проследить который в себе может далеко не каждый человек, так как он находится в чувствах. Выражать их для всех и за всех умеют поэты и музыканты:

 

Образ твой, мучительный и зыбкий,

Я не мог в тумане осязать.

"Господи!" — сказал я по ошибке,

Сам того не думая сказать.

Божье имя, как большая птица,

Вылетело из моей груди.

Впереди густой туман клубится

И пустая клетка позади.

                 О.Мандельштам, 1912

 

Смыслы, их поиск — это отражение динамики духовного, духовной сущности человека. Смысл ответственности раскрывается перед человеком в переживаниях по поводу того, за что он отвечает и перед кем. Если анализировать эту ситуацию как проявление экзистенциальное™ человека, то ответственность является первичным феноменом, который не сводится ни к каким другим, иначе его называют совестью. Для меня это слово — символ, который, как всякий символ, делает непостижимое доступным и понятным. Оно не может иметь конкретного содержания, оно только тогда начинает выполнять свое назначение, когда совершается трансцендентальный акт: тогда объект этого акта становится видимым человеку.

Воздействие трансцендентального акта, где переживается ответственность перед совестью, трудно описать. Он имеет огромное энергетическое значение для человека, это та встреча с абсолютным, которому давно дано имя Бога. Встреча с ним как с собеседником, как со сверхличностью в акте совести — это уход от своего одиночества и пустоты стремлений в бесконечность содержания полного и гармоничного бытия.

Не могу еще раз не сослаться на H.А.Бердяева: "Рабья психология способна понять отношение к Богу лишь как подчинение, ей все мерещится порабощение, так как она внутренне несвободна. Рабьи чувства демонизма сказываются в том, что он так хорошо ощущает и понимает подчинение Богу и так не понимает и не ощущает свободной любви к Богу... Эта интимность свободной любви, свободного избрания самого дорогого для себя, своего же — прямо противоположна всякому рабству, рабскому подчинению и рабскому же восстанию против того, что сделалось слишком далеким и слишком высоким. В демоническом бунте нет сознания царственного происхождения человека, есть духовное плебейство".

В обосновании воздействия человека на человека нельзя сделать что-то такое, чтобы в ком-то заговорила совесть.

Думаю, что есть основания для такого утверждения, ибо многочисленные случаи из практики показывают, что никакое (осознаваемое другим человеком) воздействие не приводит к мукам совести. Чувство вины появляется под воздействием другого, а вот совесть — нет. Самая главная разница вины и совести видится в том, что вина возвращает человека к себе прошлому, уже бывшему, а совесть — прорыв к своей сущности, к себе вечному. Весьма проблематичной является для меня возможность через обоснования воздействия одного человека на другого пробудить совесть. Наверное, единственная ситуация, где это не только возможно, но и обязательно — это при встрече с Богочеловеком. В доступной мне психологической литературе об этом написано крайне мало. Могу только зафиксировать, как умею, для читателя эту мысль, к которой вели меня саму годы, изменявшие представления о возможностях человека, о его сущности, о цели и смысле существования.

 

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 |