Имя материала: Возрастная психология

Автор: Г. С. Абрамова

Глава vi

О теориях и их полезности

(Очень личная и очень короткая)

 

                                                                      ...Чем же тебе так противны люди? — Чем? своей низостью, мелкостью души. Боже мой! Когда подумаешь, сколько подлостей вращается там, где природа бросила такие чудные семена... — Да тебе что за дело? Исправить, что ли, хочешь людей?

 

И.А.Гончаров. "Обыкновенная история"

 

Мы уже с вами говорили о том, что в своей ежедневной жизни каждый из нас встречается с идеями Добра и Зла, Жизни и Смерти, Я и другого, они воплощают в себе переживания человеком своей сущности. Эти переживания нельзя не замечать, их нельзя не чувствовать, так как они отражаются в том неравенстве между людьми, которое приводит к непониманию, к конфликтам не только между двумя людьми, но между большими общностями людей, мы испытываем их на себе как факт присутствия другого человека. То, чем руководствуется этот другой, может определить жизнь миллионов людей. Его теории превращаются в практику.

Еще много десятилетий народ нашей страны будет переживать последствия применения одной теории на практике — теории научного коммунизма, сделавшей невозможным существование не только других теорий, но и жизней очень многих людей.

В судьбе не одного поколения людей разных стран будут отзываться идеи равенства и братства, внедряемые силой оружия разного вида.

Я же хотела поговорить о других идеях и теориях — о тех, которые возникают в науке и начинают жить совершенно невероятным способом. Достаточно, например, ссылки на то, как та или иная идея поддерживается или рассматривается в науке, как она приобретает большую убедительность. Люди склонны доверять научному знанию, хотя не устают в то же время обесценивать его значение в собственном стремлении к счастью.

Наука — это особая сфера деятельности людей, задача которой состоит в выработке и теоретической систематизации объективных знаний о действительности.

Наука призвана открывать законы, ее результат — приращение знания. Это относительно новое завоевание человечества — наука оформилась как профессиональная деятельность в XVII — начале XVIII века, когда в Европе были организованы первые научные сообщества. История науки и частных ее отраслей — захватывающее приключение человеческого духа.

Но я хотела бы поговорить не об этом, а о той истории отечественной психологии, непосредственным свидетелем и участником которой мне пришлось стать.

Несколько биографических строчек: я поступила на факультет психологии Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, когда заканчивалась знаменитая теперь оттепель, во время которой и был организован сам факультет (1968 г.). В период обучения на факультете меня, да и не только меня, очень увлекла идея формирования качеств психической деятельности человека, сама возможность (так красиво экспериментально доказываемая) добиться от человека тебе, экспериментатору, уже известных заранее показателей его активности. Это наполняло гордостью за человеческий разум, за вполне, казалось, реальную возможность устроить жизнь красиво, разумно, справедливо. Загадочные и до сих пор слова "субъект" и "объект" делили мир строго и методично. Оправдание, нет, обоснование для воздействия на другого человека было найдено — научная истина. Именно она оправдывает формирование, обучение, управление познавательной и другой деятельностью человека. Не только обосновывает, но разрешает это делать, так как наука дает знания об истине.

Магическими были слова Л.С.Выготского о том, что во внутреннем мире человека нет ничего, чего бы не было в отношениях с другими людьми. Они долго поддерживали иллюзию ценности формирования, формирующего эксперимента, экспериментирования как способа получения данных о человеке, пока я по-настоящему (для себя) не прочла его тексты: отношения между людьми опосредованы множеством факторов, а не только тем содержанием, которое используется в понятиях. Чтобы понять это, потребовались время и силы отказаться от роли экспериментатора для получения "истинного" знания о людях. Но это факт моей личной биографии.

Насколько я могу судить, идея формирования, формирующего эксперимента стала достоянием гуманитарных наук не так давно — в XX столетии, и корни ее в философии насилия, оправдывающей существование силы воздействия одного человека на другого ради... (вместо точек можно поставить любую из высоких гуманистических целей: счастья всех, счастья человека, успеха, уничтожения страдания и тому подобное).

Недаром до сих пор ломаются копья в вопросе о том, как учить человека, то есть как формировать у него что-то полезное, с точки зрения учителя. Насколько здесь возможно, нужно, необходимо насилие? Я бы не упрощала ответ на этот вопрос, как и сам вопрос о том, владеет ли человек (без учителя) представлением о том, что ему полезно. Ведь это опять вопросы о сущности человека, которые я уже не раз задавала на этих страницах.

Формировать значит оказывать воздействие, обосновывая его. Естественно, что если меняется содержание обоснования воздействия, то и оно претерпит изменения, будет вписываться в другую систему смыслов воздействующего.

Мы уже обсуждали проявление позиции во взаимодействии, наличие собственной позиции, трансцендентальных актов. Надо иметь право на воздействие, оно будет возникать из содержания этой дистанции, которую воздействующий может проявить и сохранить по отношению к собственному Я, чтобы дать возможность за счет этого существовать Я другого человека.

Для меня проблема формирования сместилась в сферу этики, где сама целесообразность успеха в освоении действия или понятия не выглядела как что-то значимое.

Умение писать или знание о том, что жук — это насекомое, как-то мало влияли на экзистенциальную характеристику человека, а его нравственные качества так и вообще весьма слабо коррелировали со знаниями, умениями и другими красивыми на первый взгляд качествами. Дебильный ребенок, с трудом освоивший акты письма и счета, был добродушнее, вежливее, даже деликатнее бойкого умника, с вызовом оскорблявшего учителя и одноклассников.

В масштабах общества идея формирования как-то очень бодро звучала и отложилась в сознании словами: "Не хочешь — заставим, не можешь — научим". Собственное сознание противилось мысли, что можно поэтапно сформировать творческое мышление, воображение, восприятие. Наука начинала казаться чем-то опасным и ненужным в жизни, о которой, думается, честнее всех писали поэты.

Потом появился З.Фрейд, нет, не в виде своих собственных текстов, а в разных вариантах его интерпретации другими. Внутренний мир человека, благодаря первому прикосновению к идеям З.Фрейда, ожил, стал как бы относительно независимым от экспериментатора.

Учение З.Фрейда при знакомстве с ним впервые по-настоящему заставило задуматься о том, что весь оптимизм усвоения, присвоения, социализации человека мало чем оправдан. Я поняла З.Фрейда так: у человека есть что-то изначально ему данное, это что-то не сводится к результатам внешнего воздействия, это что-то само преобразует эти воздействия, потому что умеет изменять их в соответствии со своим же собственным строением. Описание этого строения З.Фрейдом, выделение устойчивых и узнаваемых по жизненным фактам характеристик Я, Оно и Сверх-Я, возможность увидеть защитные механизмы в бытовой, обыденной жизни были одним из главных событий в моем изучении психологии.

Я, место которому так трудно было найти в "совокупности общественных отношений", стало будто бы ближе, оно, при моем понимании Фрейда, просто стало принадлежать самому себе. Его нельзя было сформировать кому-то, оно или было у человека, или его не было. Это одно из самых сильных впечатлений при знакомстве с идеями З.Фрейда.

Я было в постоянном напряжении, испытывая на себе всю противоречивость своей же жизни, где было место — бессознательному Оно и было место высшему, идеальному — Сверх-Я. Оно и Сверх-Я таинственны и недоступны как глубина океана и высота небес. Где-то между ними протекает обыденная жизнь Я, которая не разрушается от перегрузок погружения в глубину или восхождения к вершинам, Я надо научиться жить на своем уровне, определив его с помощью защитных механизмов.

Такая картина понимания З.Фрейда у меня была долгое время, она стала существенно меняться, когда я прочитала многие из его текстов, но главное осталось — осталось чувство, что Фрейд пытался найти ключи к пониманию страданий живых людей, с которыми он, как врач, имел дело. Они для него не были отстраненными испытуемыми, они его пациенты, они (их здоровье) зависели от того, что сделает с ними З.Фрейд, как он сумеет понять то, что с ними происходит.

З.Фрейд отвечал за здоровье своих пациентов, когда люди становились ими, он воспринимал их реально, во всей полноте их жизни, как сам ее чувствовал и понимал.

Этого не требовалось от психологов-экспериментаторов, проводивших формирование в соответствии со своими гипотезами. Психология для меня стала приобретать более человеческое лицо, в ней было уже место не только психическим функциям — памяти, вниманию, мышлению, ощущению, восприятию, воображению, а чему-то более сложному — сверхсложному.

Тем удивительнее было читать работы людей, которые называли себя психоаналитиками и учениками Фрейда, работы, в которых человеческое в человеке — его творчество — сводилось к сексуальности. Чего-то не хватало в их анализе, он был слишком прост и поверхностен. Сегодня я бы сказала, что в нем не было самого З.Фрейда — того, который есть в его собственных текстах.

Только сегодня я отчетливо понимаю, что теорию нельзя заимствовать, — она продукт и процесс творчества человека, ее создающего, то, что осталось от теории в его текстах, только маленькая толика того, что думал, чувствовал он на самом деле.

Когда я сейчас думаю о том, сколько написано книг и статей о З.Фрейде и его учении (очень-очень много), о самой жизни З.Фрейда, я понимаю, что таких книг будет все больше, так как современная психология все равно не может (пока?) зафиксировать и объяснить тайну Я. Ту тайну, которая связана в нашем сознании со знакомыми каждому с детства словами "любовь", "совесть", "вера".

З.Фрейд, по-моему, показал, что ключи для разгадки тайны можно найти, можно, используя их, подойти к ней. Но у тайны Я оказалось одно важное свойство — чем ближе к ней приближались, тем заметнее она меняла свой облик, — найденный ключ уже не годился. Вот и думается, что столь многочисленные толкования и понимания З.Фрейда и его идей похожи на поход толпы за тайной, и при этом используется одна карта на всех, но в процессе движения карта меняется и очень быстро. Толпа может не заметить этого.

Эта карта менялась и в руках самого З.Фрейда — он переживал тупики и озарения в своем понимании психического. Сегодня, когда его имя и идеи доступны многим в весьма упрощенной и безличной форме, у них возникает то отношение к этим идеям, которое они сами могут выработать. Уверена, что оно будет далеко не тем, каким оно было у З.Фрейда, а это очень много значит. Иногда гораздо больше, чем думает об этом сам человек, слепо доверяя своим мыслям, подавляя естественные чувства или, наоборот, полностью доверяя только своим влечениям и чувствам и отказываясь слушать голос собственного разума.

Это тот самый парадокс психологии, что познающий ее делает это так, как Он (а не кто-то другой) это умеет, как это ему дано в качествах его (исследователя) Я.

Современная психология для меня сегодня по-прежнему часто выглядит набором формально-логических рассуждении о предмете психологии.

В свое время благодаря работам З.Фрейда наука стала выглядеть по-другому, она шла от страданий живых людей и стремилась облегчить эти страдания, понимая их причину.

Причиной оказалось несовершенство человека, его зависимость от самого себя. Зависимость, которую он мог преодолеть и с помощью другого. И этим другим оказывался ученый.

На какое-то время показалось, что в поиске путей преодоления страданий человека и есть смысл теорий науки (я уже говорила, что примерно через десять лет столкнулась и с другими причинами, вызывающими страдания моих современников). Но это как-то не соответствовало чувству, с детства звучащему в словах: "Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать", "На свете счастья нет, но есть покой и воля".

Ни З.Фрейд, ни другие люди, о которых я к тому времени уже слышала или читала, не объяснили этого. Человек казался мне в научных текстах вообще исчезнувшим, их стало трудно читать — эксперименты по анализу детьми слова и подобное им не вызывали ничего, кроме ужаса от невозможности увидеть суть происходящего в них в целом; вопрос о том, зачем все это нужно, исчезал, так как в ходе экспериментов всегда подтверждалась гипотеза, которую мудрый исследователь так точно сумел сформулировать.

Я бесконечно благодарна судьбе за встречу с В.ВДавыдовым, Э.В.Ильенковым, В.П.Зинченко, М.К.Мамардашвили, я была их студенткой. Сейчас, через двадцать лет после моего ученичества, я могу оценить то, что они делали и сделали для психологии. Они не дали ей умереть от собственного оптимизма в то время, когда "идеи партии торжествовали", думаю, что не дадут умереть и сейчас, когда торжествуют другие идеи.

Во время тех живых встреч, а потом через книги и статьи, я все больше понимала не только сложность их работы в идеологизированной науке, но и их мужество не упрощать проблему сущности человека для нас, их учеников. Мыслить о мысли можно, потому что человек не есть мысль. Значит, в отношениях между людьми есть нечто, позволяющее мыслить о мысли.

Это потом, через много лет сам В.П.Зинченко написал о проблеме Богочеловека в психологии, сделав ее как бы легально названной, а тогда, в 1989 г., он впервые говорил на Всесоюзном съезде психологов о других принципах психологии, и я, слушая его, замирала от ожидания — скажет ли он слово "Бог". Тогда я его не услышала, но узнала, как узнавала его и в собственных рассуждениях о том, что идеальное (идеал, ценность) приходит к человеку особым путем, по крайней мере мне этот путь не назвать сегодня иначе как путем откровения.

Идею можно внедрять насильно, идеал — нельзя. Нужна особая работа человека, чтобы он создал идеал, и ей есть название — это любовь к Богу, нужна только сила, чтобы заставить человека следовать идее, но сила иссякнет и путь прекратится.

Работа по созданию идеала обладает бесконечным потенциалом энергии. Вот поэтому человек формирующий и похож на дрессировщика с кнутом, а человек, созидающий и воплощающий идеал, похож только на самого себя, ему не нужен кнут (и пряник тоже), он сам оказывает воздействие такого же качества, как свет на тьму. Примеры этому многочисленны в жизни великомучеников и святых. Тьма обладает, как и свет, своей силой и энергией, своим конкретным воплощением, люди давно знают об этом и говорят о Добре и Зле. Психология обходила и обходит эту тему, заменяя ее чем угодно, словно эти два понятия не содержат в себе метафизического смысла существования человека.

Мне сейчас становится неуютно, когда коллеги с легкостью говорят о том, что "самоуважение и самоутверждение — главные качества человека", но надо научить его (человека) находить путь к успеху. И вот закрывается та сторона жизни души, которая есть экзистенция, а остается лишь идея о ней.

Трудно признаться, что наши (мои тоже) мысли о реальности своей жизни еще не есть она сама. "Я думаю, а на самом деле...". Трудно признать себя — профессионала — не носителем истины, а лишь другим человеком, который сам движется к собственной сущности с большим трудом. Идея духовной помощи другому соблазнительна как никакая, особенно когда выражается высокими словами. Но! Я много раз вспоминала В.Франкла, когда работала и работаю с людьми. Вспоминала его слова о том, что же такое человек? "Это существо, постоянно принимающее решения, что оно такое. Он то самое существо, которое изобрело газовые камеры, но это и то существо, которое шло в эти газовые камеры с гордо поднятой головой и молитвой на устах".

За человека нельзя принять решения о том, что он такое, это будет подобно изобретению газовой камеры. За человека, если он называет себя ученым, никто не скажет об относительности истины, которую он познал, или считает, что познал. Он отвечает перед совестью за свои поиски истины, какими бы опасными или безопасными они ни были. Его путь к собственной совести является не менее важным, чем путь к истине, а поступки по совести не менее трудными, чем упорное отстаивание найденной истины.

Духовная помощь отличается от помощи психологической, как сущность человека отличается от проявлений его Я.

Духовная помощь может быть понята как помощь в обретении человеком совести, свободы, ответственности, веры и любви к Богу. Насколько она возможна под влиянием другого человека?

Существование множества различий и возникновение новых показывают, что люди нуждаются в них. Сколько бы психологических теорий ни было на свете, они не могут пройти мимо факта духовной работы человека. Чем она может быть вызвана? Какова в ней роль другого человека? Мне эти вопросы отчасти кажутся риторическими. Практика моей работы с людьми, сопоставляемая с данными доступных для меня исследований, позволяет говорить о том, что человек, задающий вопросы о собственной экзистенции, готов к переживанию религиозных чувств или уже переживает их, испытывая перед ними страх неизвестности. Ему только нужен его собственный символ, позволяющий ему же общаться с Богом. Будет это символ какой-то существующей религии или он создаст свой собственный — это уже неважно.

Дело помощи человеку не в привлечении его к какому-то верованию, учению, а в том, чтобы дать предметное содержание, соответствующее тем феноменам, которые проявились у него в трансцендентальном акте. Таким предметным содержанием, способствующим проявлению в человеке его экзистенции — его веры и любви, — может быть в принципе любой предмет, который выполняет роль языка религиозности человека.

Через этапы языка и может осуществляться духовная помощь человеку как понимание его языка другими людьми. Такой прорыв в трансцендентальность описан в рассказе Л-Андреева "Жизнь Василия Фивейского", где герой, пройдя немыслимые для человека страдания, произносит свое "Верую!", обращенное к небесам, со страстью, доступной немногим.

В работе с отношением человека к жизни, когда сам факт его же собственного отношения (как им осуществляемого и ему же подвластного) становится прорывом в реальность психического, в его свойства, становится очевидным и другое — экзистенциальная пустота порождена отчуждением от собственной жизни. Это не только массовое явление, это и главное содержание страданий моих современников. Отчасти поэтому такую силу приобретают обещания скорого счастья, идущие от нечистых на помыслы праведников, обещающих за плату взять на себя организацию чьей-то экзистенции.

Все же у любого человека есть выбор — через свое страдание пройти свой путь или за деньги получить возможность самовыражения, и при этом пережить свою слабость и бессилие как ценность с точки зрения мудрого Великого Инквизитора, охраняющего доступ к нашей любви и совести. Недаром говорит народная мудрость, что где власть, там и сласть. "Сласть" — наслаждение сильного, владеющего душой слабого, отдавшего ему это свое единственное достояние за свои же собственные деньги...

Скоро придет конец XX веку — страшному властью инквизиторов всех мастей, умело делающих свое дело. Каким он будет, XXI век? Как-то оценятся в нем усилия людей по поиску собственной экзистенции?

 

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 |