Имя материала: Уроки экономики

Автор: Константин Исаакович Сонин

Шантажируй или проиграешь урок № 5. иногда стоит вкладывать сотни миллионов в газопровод, который не собираешься использовать

 

Одна из главных примет нового времени на постсоветском пространстве — «газовые войны», ставшие уже привычными источниками всплесков патриотизма и политической риторики по обе стороны «линии фронта». То Россия и Украина заводят спор, то «Газпром», крупнейший в мире производитель газа, заспорит с «Белтрансгазом», белорусской фирмой. Раз за разом обе стороны обвиняют друг друга в шантаже. Почему именно газ оказывается таким «раздражителем», а не, скажем, не менее важная для любой экономики нефть? Ответ простой: газ сложнее транспортировать. Если нефть и ее продукты достаточно загрузить в танкер или железнодорожные цистерны и отправить в любую точку планеты, то у газа есть практически только один надежный способ доставки — газопроводы.

И, как выясняется, эти творения человеческих рук куда надежнее, чем настроения в человеческих головах. Газопровод — очень затратный и сложный проект. Экспортер газа, чтобы взяться за постройку газопровода, должен быть уверен, что он будет приносить ему постоянную, долговременную и предсказуемую прибыль. А на эту уверенность сильно влияет политика стран, по территории которых будет осуществляться поставка газа потребителям. Отсюда и берут начало стратегические игры, которые из-за вовлеченности в них государственных органов так часто воспринимаются публикой как политические. Однако главная движущая сила этих игр имеет совершенно прозрачную экономическую природу. «Газовый шантаж» оказывается, если разобраться, не такой уж ужасной вещью.

 

НАМ НЕ ДАНО ПРЕДУГАДАТЬ, ЧЕМ НАШИ ДЕНЬГИ ОТОЛЬЮТСЯ

 

Газовая экономика — это, в известном смысле, экономика монополизма. Газ у какой-то страны или есть, или его нет, и с этим ничего не поделаешь. В отличие от, скажем, компьютерной отрасли газовое производство не выстроишь с нуля где угодно, без собственно газовых месторождений. Газ с Ямала не сможет экспортировать никто, кроме России.

А с другой стороны, своего рода монополия есть и у тех стран, по территории которых можно протянуть ветки газопроводов от экспортера к потребителю. Географическая монополия. Конечно, тут вариантов у производителя газа несколько больше, но все равно их число ограниченно: нельзя провести газопровод из России в Германию через Монголию. Так что конкуренция на этом рынке играет небольшую роль, а договариваться друг с другом приходится весьма ограниченному числу партнеров.

Сам договорный процесс, казалось бы, должен выглядеть так же, как и в случае всех прочих коммерческих отношений: надо заключить с транзитной страной контракт, в котором будут указаны соответственные условия и суммы. Если не на веки вечные, то, по крайней мере, на долгосрочный период.

Главная проблема состоит в следующем. Когда контракт заключают между собой две частные фирмы, каждая из них может быть уверена, что другая сторона будет его соблюдать, потому что есть высшие по отношению к ним обеим органы, способные принудить стороны к соблюдению договоренностей. Это структуры государственной власти, и прежде всего суд. А вот когда о чем-нибудь договариваются два независимых государства, над ними такой высшей инстанции нет. Отсутствие этой инстанции, а следовательно, неуверенность в том, что другая сторона выполнит свои обязательства, всегда выливаются в лишние расходы. Сколько бы денег сэкономили небогатые соседи Индия и Пакистан, если бы могли договориться о том, что не будут развивать свои ядерные программы!

Если для осуществления проекта нужны инвестиции, сторона, у которой есть для этого деньги, нуждается в гарантиях того, что после того, как средства будут вложены, ей не придется еще раз договариваться о разделе прибыли. В теории контрактов это называется «hold up»16. Если бы можно было подписать полноценный договор, никакой проблемы бы не возникало. Обе стороны, ничего не опасаясь, инвестировали бы на оптимальном уровне. Однако практически невозможно составить связывающий контракт и быть уверенным в его соблюдении, если стороны его — суверенные государства.

Также и с газопроводом: какие гарантии могут дать Украина, Белоруссия, Польша, что будут соблюдать тот или иной контракт? Даже банальная смена правительства на практике приводит к изменениям договоренностей между странами, а ведь такие соглашения, по идее, должны быть более устойчивыми, чем правительства. Вот и получается, что любой контракт между государствами должен быть не связывающим, а «самоподдерживающимся», то есть опираться не на букву договора, а на то, что в каждый момент времени никому не выгодно его нарушать. А это может приводить к значительной неэффективности — эффективные самоподдерживающиеся контракты скорее исключение, чем правило.

 

НЕДОВЕРИЕ ОБХОДИТСЯ ДОРОГО

 

Основатель «новой институциональной экономики» Рональд Коуз писал, что еще со студенческих времен в Оксфорде его занимал такой вопрос: почему в обычной жизни шантаж единодушно осуждается обществом и является юридически наказуемым деянием, а в бизнесе это — довольно распространенная практика17? Во многих странах нет ничего незаконного в том, чтобы, купив участок земли у дороги, взять деньги с владельцев соседних бензоколонок за то, чтобы не строить на своем участке еще одну. Если удастся их убедить в серьезности своих намерений, они с удовольствием заплатят за отсутствие конкуренции. Однако в тех же странах — для Коуза ближайшим примером была Англия — суд присяжных может легко осудить человека, потребовавшего денег за неразглашение чьей-то личной тайны.

Сходство двух примеров в том, что вопрос о законности и справедливости требований упирается, по существу, в проблему: что есть в каждой ситуации «нормальное» положение, точка отсчета? Надо ли исходить из того, что жертва шантажа имеет право распоряжаться информацией о себе и шантажист вынужден расплачиваться (например, тюремным сроком) за ее публикацию, или же надо считать, что шантажист имеет право на распространение этих сведений и, значит, жертва должна платить за то, чтобы информация оставалась тайной?

Эта логика привела Коуза, который, естественно, мыслил исключительно экономическими категориями, к формулировке знаменитой теоремы, носящей его имя. «Если бы определение прав собственности не требовало издержек, то всегда — независимо от того, кому доставалась бы какая доля, — достигалась бы эффективность». Что такое «эффективность», когда речь идет о споре двух сторон? Это такая ситуация, когда улучшение положения одной из сторон невозможно без ухудшения положения другой. В газовой же сфере сплошь и рядом этого не наблюдается — избыточные мощности, лишние газопроводы, для наполнения которых не хватает газа, упущенные прибыли. Казалось бы, всех этих лишних трат и потерь можно было бы избежать.

Коуз вывел самое главное следствие из своей теоремы: раз вокруг царит неэффективность, значит, в реальности определение прав собственности связано с издержками. Даже если бумага, чернила и юридические консультанты стоят дешево, есть издержки, связанные с тем, что стороны могут не выполнить свои обязательства. Коуз назвал эти издержки трансакционными.

Трансакционные издержки — это и те деньги, которые приходится тратить на само заключение и соблюдение договора, а также — и это не менее важные издержки! — потери, которые происходят из-за того, что вариант, который давал бы обеим сторонам самый большой выигрыш, оказывается нереальным из-за недоверия сторон. Если речь идет об экономических отношениях двух фирм в пределах одного государства, то в это понятие входят, с одной стороны, такие очевидные траты, как расходы на гостиничный номер и питание для делегаций переговорщиков, на бумагу для ксерокса, на интернет-связь. А с другой — куда менее явные: издержки на контроль за выполнением другой стороной контракта и на юридическую защиту против его несоблюдения. А если две фирмы, которые могли бы плодотворно сотрудничать, настолько опасаются обмана со стороны партнера, что так и не решаются на сделку, — это тот самый случай, когда трансакционные издержки оказались слишком велики.

В случае «газовых войн» трансакционные расходы куда больше, чем при экономическом взаимодействии на внутреннем рынке. Возникают они как раз из-за того, что нет силы, которая может заставить две суверенные державы соблюдать договоренности. Если бы стороны могли каким-то образом отказаться от возможности нарушить обещание в будущем, не было бы и избыточных издержек. Как же вести себя, когда надежды на это нет?

 

С ПОЗИЦИИ СИЛЫ

 

В условиях, когда возможны только самоподдерживающиеся контракты, огромное значение приобретает «переговорная сила». Чем меньше у игрока заинтересованности в соблюдении контракта, чем больше этой заинтересованности у его контрагента, тем сильнее его позиции. Здесь и лежат источники шантажа. Так, готовность вкладывать в проект деньги увеличивает переговорную силу, но уже сделанные инвестиции, наоборот, уменьшают ее, потому что дают большую возможность для шантажа со стороны транзитных стран.

То, что переговорная сила может уменьшиться от уже произведенных инвестиций, было известно еще со времен выхода книги Томаса Шеллинга «Стратегия конфликта»18. До того как деньги вложены, у производителя есть возможность использовать их для строительства трубы в обход, а это — дополнительный аргумент в переговорах. А уже построенная труба становится заложником в руках страны-транспортировщика. Пока Россию связывала с Западной Европой единственная нитка газопровода «Союз», проходившая через Украину, основные трения были именно с этой страной. Когда же, чтобы ослабить украинские позиции, была выведена на проектную мощность труба «Ямал-Европа» через Белоруссию и Польшу, начались проблемы с Белоруссией.

Казалось бы, гарантией соблюдения соглашений может быть передача собственности в руки производителя — недаром столько копий было сломано вокруг белорусского хозяина трубы, компании «Белтрансгаз». Но выясняется, что права собственности на само предприятие — это далеко не все. Прибыльность «Белтрансгаза» зависит от того, какую цену он может получать с белорусских потребителей, а на это уже влияет позиция политического руководства страны. А оно, в сущности, ничем не связано: при изменении обстоятельств может с легкостью поменять все заключенные соглашения.

В начале марта 2006 года, только что заключив с «Газпромом» договор о передаче части акций — то есть, на первый взгляд, как раз о заключении связывающего соглашения, — белорусское правительство объявило об изменении порядка ценообразования, показывая, что никаких обязательств на будущее оно не берет. Инвестируйте, другими словами, в Северо-Европейский газопровод — в обход и Украины, и Белоруссии.

А вот возьмем и инвестируем! И тут дело уже не в том, где именно, по какой трубе выгоднее гнать газ в Европу, а в том, чтобы дать понять «транзитнику», что Россия может обойтись и без него. Непродуктивные затраты при этом неизбежно растут: если бы Россия и Украина могли договориться, доверяя друг другу, то большая часть инвестиций была бы использована самым эффективным образом: на повышение пропускной способности старых газопроводов на юге. Тогда бы использовались все 100 процентов уже построенных мощностей. Если же предполагать, что Украина не способна обеспечивать исполнение обещаний, а Белоруссия способна, то основная часть инвестиций идет в «Ямал». Размер инвестиций в этом случае гораздо больше, прибыль меньше, а более 30 процентов построенных мощностей становятся избыточными. А если и с Белоруссией невозможно долгосрочное соглашение, то все инвестиции идут в «Северный поток». В этом случае значительная часть построенных мощностей тоже будет лишней, хотя и в меньшей степени, чем в случае инвестиций в газопровод «Ямал», а прибыль еще меньше, потому что «Северный поток» дороже.

 

ТРУБЫ В ЕВРОПУ

Кто с кем кооперируется

 

Избыточные мощности и потерянная прибыль — реальные издержки, которые несут все участники стратегической игры из-за неспособности стран-транспортировщиков обеспечить исполнение долгосрочных контрактов. С другой стороны, создание избыточных мощностей в этих условиях — возможный выход для России. Если бы Россия просто заплатила Украине за обновление газопровода, ее зависимость от партнера была бы больше и, значит, доля в прибыли меньше. Крупные инвестиции в газопровод «Ямал» уменьшают суммарную прибыль, но настолько увеличивают российскую долю — теперь от Украины зависит гораздо меньше, — что оказываются более выгодными.

 

ГОЛУБОЕ СОЛНЦЕ ВСТАЕТ НА ВОСТОКЕ

 

Конечно, изложенная выше картина газового рынка, на котором приходится действовать российскому игроку, сильно упрощена. Действия Алжира, Норвегии и других производителей газа не рассматриваются, хотя в жизни стратегический выбор этих стран вполне может быть ответом на действия России или других участников газового рынка. Кроме того, предполагается, что речь идет только о разных путях доставки газа от одного производителя одним и тем же потребителям. На практике тот же Северо-Европейский газопровод не только будет альтернативным каналом транспортировки газа к нынешним его покупателям, но и позволит обслуживать новые рынки сбыта.

Картина еще более усложняется, когда стратегических игроков — и производителей, и транспортников — становится больше. Светлана Иконникова из Левенского католического университета анализирует игру, в которой участвуют два поставщика газа — Россия и Туркменистан — и пять стран, через которые идет транзит (к Украине и Белоруссии добавляются Азербайджан, Грузия и Иран19). Истощение месторождений в Западной Сибири и нежелание России заниматься разработкой Ямальского месторождения предоставили странам Каспийского бассейна возможность прорваться на европейский рынок. Однако эти государства недостаточно стабильны для того, чтобы в их отношениях с производителями не было тех же проблем, что у России с Белоруссией, Украиной и Польшей.

В данном случае и сама Россия выступает в роли транзитной страны для, например, туркменского газа. При этом цена, которую запрашивает Россия за транзит, зависит от альтернативных возможностей стран-производителей. Пока российский путь остается единственным вариантом, их переговорная сила низка. Транскаспийский транзитный коридор из Туркменистана в Турцию через Азербайджан и Грузию мог бы значительно изменить баланс сил в «газовой войне». Само его существование снизило бы возможности России получать львиную долю прибыли от транспортировки туркменского газа. Но поскольку Грузия и Азербайджан не могут сами профинансировать строительство, им необходимо вмешательство «третьей силы». Именно эту роль гаранта исполнения межгосударственных контрактов пытаются играть в этом регионе США и Великобритания.

Столь необходимый Туркменистану путь транспортировки в обход России (а его наличие увеличит для туркмен прибыльность в том числе и российского транзита) может пройти и в обход нестабильных закавказских республик. Возможно, это будет газопровод Набукко, через Иран в Турцию?

Ирану и Турции тоже хочется быть самостоятельными игроками. У Ирана есть свой газ, и немало, а Турция может участвовать в столь разных конфигурациях, что от количества возможностей кружится голова. А в игру постепенно втягиваются и другие страны, расположенные вокруг Каспийского моря, — и Казахстан, и Узбекистан. И здесь производителям тоже придется инвестировать в избыточные мощности, чтобы увеличить свою переговорную силу и, значит, долю прибыли.

Получается, что, когда в следующий раз прозвучит: «Построили трубу, а газа, чтобы качать по ней, нет», не стоит сразу думать про коррупцию и распил бюджетных денег. Это, конечно, не значит, что распила и коррупции нет. Однако у построенной, но не используемой трубы может быть и экономический смысл — это просто борьба за стратегическое преимущество.

 

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 |