Имя материала: Философы от мира сего

Автор: Хайлбронер Роберт Л

9. противоречия иозефа шумпетера

В

1930 году, когда жизнь большинства людей определялась усугублявшейся изо дня в день депрессией, мысли Кейнса были заняты совсем другими вещами. Словно забыв свое собственное утверждение о том, что в долгосрочном периоде мы все мертвы, он решил заглянуть в будущее — как раз таки в долгом периоде — и произвел на свет пророчество, разительно контрастировавшее с невеселой картиной за окном. И вот что увидел Кейнс: если избежать катастроф вроде неконтролируемого перенаселения или разрушительной мировой войны, то впереди нас ждут не уже немного привычные печаль и сомнение, а абсолютно полное, на границе с невероятным, счастье — ничуть не меньшее, чем в воспетой Адамом Смитом земле всеобщего изобилия.

Свое небольшое путешествие в будущее Кейнс озаглавил «Экономические возможности для наших внуков» (следует отметить, что у него их не было). Каковы были эти самые возможности? Не боясь показаться излишне оптимистичным, экономист намекал, что нельзя исключать наступление настоящего золотого века: по мнению Кейнса, к 2030 году экономическая проблема могла быть окончательно решена,

 

причем речь шла не о насущной необходимости вырваться из тисков депрессии, но об экономической проблеме как таковой — старой как мир Постоянной Нехватке Чего-нибудь. Впервые в истории человечество — по меньшей мере та его часть, что населяла Британию, — имело шанс прекратить борьбу за выживание ради жизни, в которой каждый мог бы с легкостью получить щедрую порцию еды с общего стола.

Как это часто бывало, Кейнс предпринял выпад в неожиданном направлении. Когда после Первой мировой войны мир наслаждался наступившим покоем, именно Кейнс призывал всех прислушаться к громыханию скелета в шкафу; наступили тридцатые, и, к удивлению поглощенного жалостью к себе мира, тот же самый Кейнс храбро возвещал о неминуемом конце невзгод. Впрочем, его оптимизм ни в коем случае не был напускным. Напротив, он всего лишь взялся за область экономики, повелевавшую умами всех тех, кто когда-либо пытался управлять нашим обществом, — сосредоточил внимание на склонности капитализма к росту.

Неудивительно, что в периоды спада эта тенденция уходила на второй план. И все же если окинуть взором более двухсот лет истории капитализма, то прежде всего внимание привлекает не беспорядочное чередование бумов и провалов, а устойчивый, пусть и едва ли подчиняющийся закономерностям, рост. Сорок миллионов англичан — современников Кейнса уж точно не благодарили щедрое провидение, но, несмотря на все тяготы, они занимали куда более выгодное место за столом Природы, чем десять миллионов их сограждан, живших во времена Мальтуса.

И дело не в том, что щедрее стала сама Природа. Напротив, подчиняясь знаменитому закону убывающей отдачи, почва производила богатство со скрипом тем большим, чем интенсивнее она культивировалась. Загадка экономического роста имела крайне простой ответ: каждое поколение штурмовало Природу с применением не только своих собственных энергии и ресурсов, но и всех приспособлений, полученных в наследство от предшественников. Наследство это постоянно увеличивалось в размерах, ведь к существующим запасам каждое поколение добавляло свою долю новых знаний, заводов, инструментов и технологий, а с ним росла и производительность человека, причем очень быстро. Заводской рабочий в США в 1960-х годах обладал техническим арсеналом, делавшим его настоящим суперменом по сравнению с собственным дедом, трудившимся вскоре после окончания Войны Севера и Юга. Если бы процесс постоянного повышения производительности продолжался еще хотя бы сто лет — всего три поколения, — капитализму удалось бы решить поставленную перед ним задачу. Ведь, по подсчетам Кейнса, еще один век накопления богатства при тех же темпах, что и в предыдущем столетии, увеличил бы реальную производительную мощь Англии в семь с половиной раз. Ну а к году 2030-му каждый работник будет оснащен машинами в достаточной мере, чтобы выглядеть суперменом уже по сравнению со своим предком из 1930 года.

Увеличение производительности в подобных масштабах могло изменить очень многое. В этих условиях экономика как наука об оптимальном использовании редких ресурсов могла бы стать достоянием учебников истории. Новой проблемой общества стало бы не выискивание времени на отдых и развлечения, но поглощение того и другого в беспрецедентных количествах. Не в силах скрыть улыбку, Кейнс приводил традиционную эпитафию, написанную старой уборщицей для самой себя:

Не скорбите, друзья, и рыдать вам не стоит, Не об этом ли отдыхе Господа молят? Небеса загудят сладким пеньем, псалмами, Но я к этому вряд ли притронусь руками1.

 

1       Keynes, Economic Possibilities for Our Grandchildren, p. 367.

Разумеется, Кейнс лишь совершил увеселительную прогулку в будущее, и никто не принял ее слишком всерьез. Грохот станков в 1930 году порождал самые разные чувства, но никак не ожидание всеобщего счастья, да и сам Кейнс вскоре оставил этот вопрос, обратившись к насущной проблеме: к анализу природы сотрясавшей мир безработицы.

Независимо от того, выдавал великий экономист желаемое за действительное или, напротив, был трезв в своих оценках, его взгляд стоит принять во внимание. В «Экономических возможностях для наших внуков» мы впервые сталкиваемся с вопросом о нашем будущем. В конце концов, до этого мы рассматривали лишь историю науки. И превращение мира XVII века, стонущего под грузом ограничений и кодексов, в описанный Адамом Смитом атомистический рынок, и предсказанное Рикардо удачное избавление этого рынка от господства землевладельцев, и страдающее от перенаселения и борющееся за выживание общество, которое вызывало ужас у Мальтуса, и предположительное самоуничтожение общества, возвещенное Марксом, и, наконец, изученная Кейнсом тенденция испытывать периоды спада — все эти удачные и печальные страницы истории капитализма, какими бы занятными они ни были сами по себе, не могли по-настоящему удивить стороннего наблюдателя. Ведь на самом деле мы прекрасно знали, что ждет нас за каждым следующим поворотом истории. Теперь же мы находимся в куда менее комфортном положении. Читая современных экономистов, мы не пускаемся в обсуждение обусловивших наше прошлое идей: на кону находятся наше общество, наша судьба и судьба наших детей.

Нам придется прервать изучение прошлого ради оценки опасностей и возможностей, поджидающих нас в будущем. Где находится капитализм сегодня? Что написано на сегодняшних дорожных указателях? Именно таковы главнейшие вопросы текущего момента, на них мы и обратим свое внимание.

Итак, пришло время познакомиться с философом от мира сего, который в еще большей степени, чем Кейнс, говорит на абсолютно понятном нам современном языке. Это Йозеф Шумпетер. Вот его портрет: невысок ростом, не производит впечатления весельчака, предпочитает высокопарный слог и театральные жесты. Помимо этого, он аристократ. В разгар депрессии Йозеф Шумпетер читал лекции по экономике в Гарвардском университете; войдя в аудиторию, он скинул свой плащ европейского покроя и с отчетливым венским акцентом объявил изумленной публике: «Чентль-мены, ви беспокоитесь по поводу депрессии. Она не стоит того. Депрессия — это полезный холодный дюш для капитализма». Я был одним из изумленных слушателей и могу подтвердить: лишь немногие из нас догадывались о значении слова «дюш», но почти все заметили, что утверждение это было очень странным и отнюдь не кейнсианским по своему

духу.

И сам Шумпетер не упускал возможности подчеркнуть, что его взгляды на экономическую жизнь заметно отличаются от взглядов Кейнса. Двух ученых связывало очень многое — например, любовь к деталям буржуазного образа жизни и общая вера в основные капиталистические ценности, — но их суждения относительно будущего были диаметрально противоположны. По Кейнсу, как мы уже видели, жизнь в ожидании спада была неотъемлемой чертой капитализма, и процветание наших внуков напрямую зависело от осмысленности действий правительства. Шумпетер же видел капитализм динамичным и ориентированным на рост; он не считал необходимым использование государственных расходов как постоянного вспомогательного мотора, хотя и соглашался, что с их помощью можно избавить общество от немалой части приносимых депрессией страданий.

Несмотря на веру в присущую капитализму жизнеспособность, Шумпетер представлял долгосрочный период совсем иначе, чем Кейнс. В характерной для него издевательской манере, едва ли не выходившей за рамки допустимого, он утверждал, что в краткосрочном периоде капитализм действительно будет лишь подниматься, и уточнил, «что здесь и век считается «краткосрочным периодом». Но следовавшее потом заключительное суждение могло огорошить кого угодно: «Может ли капитализм выжить? Нет, не думаю»1. Настало время познакомиться поближе с этим сотканным из противоречий человеком.

Йозеф Алоиз Шумпетер2 родился в Австрии в 1883 году (как и Кейнс), в обеспеченной, но ничем особенно не примечательной семье. Его отец умер, когда ребенку было четыре; через семь лет мать вышла замуж за прославленного генерала, а Йозеф был отправлен в Терезианум, элитную школу для детей аристократии. Исследователи сходятся во мнении, что вхождение молодого человека в принципиально другой класс общества сыграло определяющую роль в формировании его взглядов. Очень скоро Шумпетер взял на вооружение манеры и пристрастия соучеников и на долгие годы сохранил важный вид, свойственный людям благородных кровей. Он возмущал своих коллег в разных университетах, появляясь на заседаниях кафедры в дамском наряде для верховой езды, и не раз повторял, что у него было лишь три желания: стать великим

Joseph A. Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy (New York: Harper & Bros., 1942,1947), p. 163, 61. (Здесь и далее русские переводы работ Й. Шумпетера цитируются по изданию: Шумпетер Йозеф Алоиз. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. М.: 2007.)

Подробнее о биографии Йозефа Шумпетера см.: Arthur Smithies, Memorial // American Economic Review, 1950, p. 628-645; Gottfried Haberler, Joseph Alois Schumpeter / / Quarterly Journal of Economics, August 1950, p. 333-384; Christian Seidl, Joseph Alois Schumpeter: Character, Lire and Particulars of the Graz Period // Lectures on Schumpeterian Economics, Christian Seidl, ed. (Berlin: Springer Verlag, 1984), p. 187-205; Seymour Harris, ed., Schumpeter: Social Scientist (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1951).

любовником, великим наездником и великим экономистом — но ему удалось воплотить в жизнь лишь два из них. Несмотря на близость к аристократии, Шумпетер в итоге выше всего ставил совершенно иную группу населения. Но об этом повороте в нашей истории мы поговорим в конце главы.

Поступив в Венский университет, в то время один из крупнейших центров изучения экономики, Шумпетер моментально стал звездой — по мнению знаменитого экономиста Артура Спитхофа, «он никогда не был новичком»1 — и вместе с тем слыл анфан-терриблем, вступившим в открытое противостояние со своим все-таки более известным, чем он, учителем, Эйгеном фон Бём-Баверком. За Веной последовали несколько не очень счастливых лет в Англии, которые вдобавок привели к непродолжительному и неудачному браку. Затем Шумпетер получил весьма выгодное назначение на пост финансового советника египетской принцессы. Там ему удалось совершить чудо: вдвое сократить расходы принцессы по обслуживанию ее владений и одновременно с этим во столько же раз увеличить ее доход. Секрет прост: достаточно не класть в собственный карман больше, чем положено по договору. Что более важно для нашего рассказа, будучи в Египте, он опубликовал свою первую книгу о природе экономической теории, которая принесла ему звание профессора на родине, а спустя три года увидела свет и «Теория экономического развития», немедленно окрещенная шедевром.

 

Название «Теория экономического развития» наводит на мысль об анализе той части мира, что мы привыкли называть развивающейся. Но в 1912 году ни особенного экономического статуса, ни проблем этого «мира» не существовало, как и его самого, — то была эпоха безоглядного колониализма. Книга Шумпетера была посвящена другому развитию, а именно способу, которым капитализм развивает присущую ему склонность к росту. Выглядевшая как типичный научный трактат и откровенно уныло написанная (хотя и отмеченная вспышками гениальности), «Теория...» не показалась бы обычному читателю важным политическим текстом. Но именно этому трактату было суждено лечь в основу едва ли не самого впечатляющего исследования капитализма из когда-либо предпринятых.

Как и стоило ожидать от Шумпетера, с самого начала повествование пестрит противоречиями. Посвященное динамике капиталистического развития, оно открывается описанием капиталистической экономики, в которой рост просто-напросто отсутствует. На первом портрете кисти Шумпетера капитализму недостает именно той составляющей, что лежала в основе роста в экономике Смита и Милля, Маркса и Кейнса, — речь идет о накоплении капитала. Вместо этого Шумпетер рисует капитализм без накопления, капитализм со стабильным, неизменным потоком производимой продукции, воспроизводящий себя в масштабе один к одному, капитализм, не способный вырваться из этого «кругового потока», не умножающего создаваемое богатство.

Эта модель напоминает «стабильное состояние» Рикардо и Милля — с той лишь разницей, что ранним авторам оно казалось финальной стадией капитализма, тогда как Шумпетер видел в нем самое что ни на есть начало. А значит, нам стоит внимательнее присмотреться к свойствам этого круговорота. Поскольку системе недостает движущей силы, определяющей характеристикой экономической жизни является инертность. ...Все однажды приобретенные нами знания и навыки, — пишет Шумпетер, — укореняются в нас и сливаются с другими элементами нашей личности столь же прочно, как, скажем, железнодорожная насыпь с землей, на которой она стоит...»1 Найдя методом проб и ошибок наи-

 

1       J. A. Schumpeter, The Theory of Economic Development (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1949), p. 84.

более выгодное состояние экономики, нам ничего не будет стоить рутинно воспроизводить его. Если когда-либо экономическая жизнь и бросала нам вызов, то теперь она превратилась в привычку.

Это еще не все. Под воздействием конкуренции все участники неизменного круговорота будут получать причитающуюся им за участие в производственной деятельности долю, но не более того. Иначе говоря, конкуренция среди работодателей заставит их выплачивать работникам всю ценность производимого последними продукта, а владельцы земли и других природных ресурсов будут получать в качестве ренты ту ценность, что была создана их собственностью. Выходит, рабочим и землевладельцам причитается своя доля в круговом потоке доходов. А что же капиталисты? Приготовьтесь к очередной неожиданности. Если не считать их заработков как управляющих процессом, капиталисты не получат ничего. Причина очень проста: если принадлежащие им средства производства и создавали какую-либо ценность, то она уже давно была выплачена рабочим и землевладельцам в качестве компенсации за использование их ресурсов. Таким образом, Рикардо и Милль правы: в статичной экономике нет места прибыли!

Почему же Шумпетер демонстрирует нам такой странный, если не сказать искаженный, портрет системы? Похоже, мы способны угадать цель, которую он преследует: модель статичного капитализма необходимо построить для того, чтобы обнаружить источник прибыли.

Многие экономисты отнеслись к этому вопросу с излишней робостью. Смит метался между взглядами на прибыль как вычет из созданной трудом стоимости и как на своего рода отдельный доход, заложенный в самом капитале. Если прибыль и правда являлась вычетом, это автоматически означало, что труд обманули; если же она была произведена капиталом, то неясно, почему вознаграждение доставалось владельцу машины, а не ее изобретателю или пользователю. Милль предположил, что прибыли — плата капиталистам за своеобразную «умеренность», но не смог объяснить, с какой стати капиталистам полагалась плата за деятельность, соответствовавшую их собственным интересам. Иные экономисты говорили о прибыли как доходе на «капитал» в таком тоне, словно лопата сама получала вознаграждение за свои труды. Разумеется, Маркс утверждал, что Смит был прав, пусть и не подозревал об этом, — прибыли действительно представляли собой вычет из стоимости, созданной рабочим. Но поскольку речь шла о давно дискредитированной трудовой теории стоимости, никто и не думал принимать его точку зрения всерьез.

Шумпетер предложил блистательный ответ на беспокоивший всех вопрос. Он сказал, что источник прибылей не стоит искать ни в эксплуатации рабочих, ни в вознаграждении капитала. Они были логичным следствием принципиально иного процесса. Прибыли в статичной экономике возникали в том случае, если круговой поток доходов сбивался с привычного ритма.

Теперь мы в состоянии оценить, насколько удачным был выбор весьма нереалистичного кругового потока в качестве отправной точки для анализа. Рутинный ход событий может быть нарушен в силу многих причин, но одна из них выделяется на общем фоне. Речь идет о технологических или организационных инновациях — новых или более дешевых способах производства продукции либо путях создания абсолютно новых вещей. В результате этих инноваций возникает поток доходов, которые нельзя отнести на счет собственников труда или природных ресурсов. Новая технология позволяет предприимчивому капиталисту создавать те же продукты, что и у конкурентов, но с меньшими затратами, точно так же, как удачно расположенный кусок земли давал возможность своему владельцу снизить издержки производства зерна по сравнению с его не так хорошо расположившимися собратьями. И опять-таки как счастливый земельный собственник передовой капиталист получает своего рода «ренту», равную разнице в издержках. Только эта рента не является следствием посланных свыше преимуществ в расположении или плодородности почвы. Она итог сплава воли и прозорливости новатора и исчезнет в ту минуту, когда остальные капиталисты раскусят секрет первопроходца. А значит, новый поток доходов не есть более или менее постоянная рента. Это преходящая прибыль.

За инновацией не может не стоять новатор — тот, кто совмещает привычные факторы производства с прежде неизвестным способом. Он нисколько не похож на «нормального» бизнесмена, следующего принятым правилам. Человек, который нарушает мерное течение экономической жизни, принадлежит к совершенно другому классу, а точнее группе, поскольку новаторы вовсе не обязательно происходят из одних и тех же слоев общества. Шумпетер обратился к словарю ранних экономистов и извлек оттуда слово entrepreneur — перекочевавшее из французского в английский язык обозначение предпринимателя. Именно так он и нарек этих революционеров от производства. Таким образом, предприниматели с их новаторской деятельностью и были истинным источником прибыли в капиталистической экономике.

 

Конечно, «Теория экономического развития» была не просто хвалебной песней предпринимателю. Из шумпете-ровского анализа влияния инноваций на круговорот доходов вытекает не только теория происхождения прибыли, но также процента и кредита, не говоря уже об объяснении природы колебаний экономической активности. Шумпетер говорил, что, как правило, инновациями занимались лишь самые выдающиеся участники рынка, и если шанс стать лидером выпадает нечасто и ноша это тяжелая, то быть последователем почти ничего не стоит. За новатором, по выражению самого Шумпетера, устремляется рой имитаторов. Как следствие — улучшение быстро распространяется по всей отрасли, и волна банковских ссуд и инвестиций заставляет экономику расти. А стоит новой идее пойти в тираж, как новизна пропадает, а с ней улетучивается и разница в издержках. Конкуренция пристально следит за тем, чтобы цена установилась на уровне новых издержек производства; с воцарением привычных практик снижается до нуля и прибыль. Падение прибыли отрицательно влияет на уровень инвестиций. В результате, если хотя бы часть толпы последователей переусердствует со своими инвестициями или ошибется в выборе момента, возникнет опасность спада.

Мы еще вернемся к трактовке Шумпетером бизнес-циклов, сейчас же нас больше интересует его увлечение ролью самих предпринимателей. Обратите внимание, что шумпетеровский предприниматель не обязательно получает прибыль, хотя и единолично участвует в ее создании. Прибыль достается владельцу предприятия, точно так же как рента — собственнику земли. Даже в большей степени, чем капиталист из трудов Рикардо, шумпетеровский предприниматель оказывается жертвой запущенных им же самим процессов.

Более того, предпринимательство не является профессией или должностью, которую можно передать по наследству. Речь идет о лидерстве особого рода, не имеющем ничего^ общего с блеском карьеры военного или государственного деятеля. Способность видеть и использовать удачные возможности для бизнеса редко превозносится обществом в такой же степени.

Он лишен внешнего блеска, — пишет Шумпетер, — в отличие от тех руководителей, которые являются таковыми в силу того, что занимают высокий

пост. У него нет того блеска, который необходим там, где руководитель должен быть «личностью» или иметь влияние в определенных критических общественных кругах... Он может даже казаться смешным в том общественном положении, которого он достигает ex post (задним числом) бла -годаря успехам в своей деятельности. По самой своей сути, а также исторически (что вовсе не обязательно совпадает) он — типичный выскочка, лишенный традиций...*

Зачем же предприниматель берется за столь рискованную да к тому же и неблагодарную работу?

Прежде всего, — продолжает Шумпетер, — это мечта и воля основать свою частную империю и - в большинстве случаев, хотя и не всегда, - свою династию. Вторая группа мотивов связана с волей к победе. Сюда входит, с одной стороны, желание борьбы и, с другой — стремление к успеху ради успеха. В обоих случаях эко -номическая сторона дела сама по себе для предпринимателя совершенно безразлична. Величина прибыли здесь всего-навсего показатель успеха зачастую только потому, что другого нет, - и символ победы1.

Перед нами необычный портрет: желание продемонстрировать свое искусство, прославленное Вебленом, смешивается с хищническими инстинктами, вызывавшими его презрение. Безусловно, забыты тяга к общественному уважению, двигавшая капиталистами-накопителями Смита, и сложная смесь причин, заставлявших магнатов Маркса увеличивать свое богатство. Скорее предприниматель Шумпетера

Schumpeter, Theory of Economic Development, p. 89-90.

Ibid., p. 93-94.

напоминает странствующего рыцаря. Не являясь буржуа по происхождению, он силится стать таковым и в процессе воплощения в жизнь своих амбиций вдыхает жизнь в общество, которое в другом случае было бы едва ли не более пресным, чем купечество в «Будденброках» Томаса Манна. Более того, как мы увидим впоследствии, предприниматель играет даже более важную роль, чем та, что отводится ему Шумпетером. Но и тут нам придется подождать до итогового разбора шум-петеровского понимания мира.

«Теория экономического развития» дала старт академической карьере, прервавшейся лишь однажды: после Первой мировой войны Шумпетер недолго проработал в правительстве и частном секторе. В 1919 году он согласился занять пост в Комитете по национализации промышленности, созданном новым социалистическим правительством Германии. Один молодой экономист поинтересовался у него, как превозносивший достоинства предпринимательства человек способен работать в комитете, чьей целью была национализация бизнеса. «Если кто-либо намерен покончить жизнь самоубийством, — отвечал Шумпетер, — то хорошо, если при этом будет присутствовать врач»1. Еще до конца года ему предложили пост министра финансов недавно сформированного левоцентристского правительства Австрии. Он разработал амбициозный план стабилизации курса австрийской национальной валюты, но непрекращающиеся разногласия и конфликты привели к его отставке еще до того, как план был одобрен. Скорее всего, он в любом случае провалился бы — вряд ли хоть что-то могло остановить набиравший скорость локомотив инфляции. Какое-то время он был президентом частного венского банка Бидермана, но ему пришлось покинуть свой пост в результате очередного чрезвычайного происшествия (а также нечистоплотности одного из сотрудников). После крушения банка Шумпетер

 

1       Haberler,op. cit., р. 345.

обнаружил, что увяз в долгах. Следующая деталь характерна для этого будущего аристократа: он предпочел не прятаться за законами о банкротстве, а полностью рассчитаться с кредиторами, для чего пришлось пожертвовать значительной частью капитала, и продолжал платить по долгам из своего кармана в течение десяти лет после того. Словно он был недостаточно несчастен, Шумпетер женился на очаровательной двадцатиоднолетней дочери управляющего имением его матери, роман с которой длился уже пять лет, а через год она умерла при родах. Потеря сделала Шумпетера еще более угрюмым. Истинная трагедия сопровождалась историей комичной, но настолько характерной, что о ней нельзя не рассказать. Шумпетер никак не мог решиться и поведать друзьям о скромном происхождении своей избранницы. В предшествовавший женитьбе год она отсутствовала, ибо, по его словам, получала достойное образование в частных школах во Франции и Швейцарии. На самом же деле она жила в Париже, где работала служанкой.

Теперь-то и началась его настоящая карьера: он получил должность приглашенного профессора в Японии, Германии, азатем и в Гарвардском университете, где манеры и своеобраз -ный плащ быстро превратили его в местную легенду. Здесь он женился на Элизабет Буди, которая также была экономистом. Наконец, именно здесь он объявил депрессию полезным холодным «дюшем», и по крайней мере один студент помнит об этой ремарке до сих пор.

На самом деле депрессия стала испытательным полигоном для идей Шумпетера. Если капитализм и правда был обязан своей энергией находчивым предпринимателям, то что же случилось в смутные 1930-е? Кейнс утверждал, что депрессия отражала ожидания бизнесменов относительно будущего, но подобная теория не требовала объяснения того, почему, собственно, «жизнерадостность» пошла на убыль. Шумпетер поставил перед собой более трудную задачу, поскольку решил объяснить как взлеты, так и падения экономики с помощью инноваций и стремившихся скопировать их последователей. И не думавшая кончаться депрессия, таким образом, отчаянно требовала объяснения недостатка инноваций.

В своем монументальном двухтомном труде «Циклы деловой активности», увидевшем свет в 1939 году, Шумпетер в основном опирался на две версии произошедшего. Отчасти он относил свирепость депрессии на счет того факта, что существует три типа циклов — короткие, более длинные, продолжительностью от семи до одиннадцати лет, и, наконец, тянущиеся около полувека базовые циклы, связанные с эпохальными изобретениями вроде парового двигателя или автомобиля, — а к началу тридцатых годов экономика находилась в нижней точке сразу трех циклов. Второй причиной невзгод считалось негативное влияние внешних факторов, таких как революция в России и некомпетентная политика правительства. Их присутствие было невозможно объяснить с точки зрения теории деловых циклов, но от этого их значение не уменьшалось.

Подобное истолкование кризиса никак нельзя было назвать неразумным, хотя феномен толпы последователей так и не укрепился в качестве общепринятого объяснения возникновения циклов. Но книга Шумпетера интересует нас совсем по другой причине. Капитализм, как и любая система организации общества, не способен выжить на одном лишь хлебе. Для выживания необходима вера, в данном случае — вера в ценности и добродетели порождаемой им цивилизации, которая, в свою очередь, поддерживает его жизнеспособность. Несмотря на безусловный успех экономической составляющей системы, она начинала утрачивать свою движущую силу — веру.

Таким образом, конец книги более чем противоречив — уже не в первый раз! Если судить с чисто экономической точки зрения, будущее капитализма выглядит вполне радужно; как заявляет сам Шумпетер в предпоследней фразе своей книги, если его идея о трех типах циклов верна, ближайшие три десятилетия должны быть гораздо более успешными, чем последние двадцать лет. Хотя финальная фраза вновь сбивает читателя с толку: «Но вряд ли стоит ожидать, что социологическая ситуация изменится к лучшему»1.

Зародыш подобного аргумента можно отыскать в «Теории экономического развития», а в «Циклах деловой активности» содержатся и более четкие наброски. Тем не менее законченная картина будущего капитализма не появилась до 1942 года, когда Шумпетер опубликовал работу «Капитализм, социализм и демократия», и наше представление о том, как работает система, сильно изменилось.

Книга начинается с Маркса. Увлеченный прежде всего собой, Шумпетер, как ни странно, в интеллектуальной жизни воевал не за себя, а против других. Первой мишенью был Кейнс: обладатель системы взглядов, противоположной шумпетеровской, он к тому же привлекал к себе внимание и наслаждался восхищением всего мира, тогда как нашему герою приходилось довольствоваться признанием в университетских кругах. Что совсем на него не похоже, Шумпетер так и не удосужился отдать Кейнсу должное. Когда появилась «Общая теория...», в своей рецензии он всячески расшаркивался перед ее автором («одним из самых выдающихся людей, обративших внимание на экономические проблемы»), но повел себя крайне недостойно и, кажется, глупо по отношению к самой книге («чем меньше о ней будет сказано, тем лучше»2).

Главным противником Шумпетера на интеллектуальном фронте был вовсе не Кейнс, а Маркс. Шумпетер изучал его в

J. A. Schumpeter, Business Cycles (New York: McGraw-Hill, 1939), vol. II, p. 1050.

Review of Keynes's General Theory // Journal of the American Statistical Association, December 1936.

студенческие годы и обсуждал с наиболее талантливыми молодыми марксистами вроде Рудольфа Гильфердинга и Отто Бауэра. Он лучше какого-либо другого западного экономиста был знаком с существовавшим тогда корпусом работ Маркса (большинство трудов Мавра достигли англо-американского мира лишь в пятидесятых годах). В Гарварде он охотно пускался в дискуссии о Марксе с младшими коллегами и, вообще говоря, относился к тому объективнее, чем к Кейнсу! Поэтому вряд ли стоит удивляться, что «Капитализм, социализм и демократия» начинается именно с Маркса, как единственного достойного интеллектуального оппонента.

«Маркс — пророк», «Маркс — социолог», «Маркс — экономист», «Маркс — учитель» — таковы названия первых четырех глав книги. Уже начинает становиться ясным, в чем экономисты согласятся, а по поводу чего разойдутся в своих мнениях. Для Маркса определяющими качествами капитализма были диалектическое преобразованной порождаемое самой системой неравновесие. Конечно, Шумпетер не мог с этим не согласиться, ведь именно Марксова концепция развития капитализма лежала в основе его собственных взглядов. При этом Маркс в качестве главной причины подобной динамики называет противостояние рабочего класса классу собственников — противостояние, которое вызывает непрерывное уменьшение прибавочной стоимости, а значит, заставляет всех капиталистов, а не только первопроходцев, защищать свою прибыль с помощью сберегающих труд инноваций.

Вот тут Шумпетер вынужден не согласиться со своим предшественником. Он предлагает нам иной взгляд на проблему, где центральное место занимает «буржуазный» аспект капитализма, а не его более дикие, хищнические свойства. По Шумпетеру, этим буржуазным компонентом был рациональный, любящий жизнь капиталист, казавшийся ему прямой противоположностью хамоватого, помышлявшего лишь о славе воина. «Эволюцию буржуазного образа

 

жизни, — писал он, — можно легко и с пользой проследить на примере возникновения пиджачного костюма»1. Подобную ремарку вполне можно было обнаружить у Веблена. Таким образом, по мнению Шумпетера, капитализм обязан своей подвижностью не главному действующему лицу — буржуазному капиталисту, — а чужаку, выскочке-предпринимателю. Тот же Веблен или Маркс вряд ли углядели бы здесь различие, но оно является ключевым для шумпетеровского анализа системы.

Мы не будем подробно останавливаться на других расхождениях с Марксом. Возможно, Шумпетер не осознавал истинной силы своего противника, но, по всей видимости, понимал, что перед ним интеллект гигантских масштабов, с которым следует бороться — и побеждать — по предложенным им же правилам. Именно этим он и решил заняться. Уже на следующей за главой «Маркс — учитель» странице нас встречает вопрос: «Может ли капитализм выжить?» Ответ вызывает удвоенное потрясение: «Нет, не думаю».

Но если капитализм и правда обречен, то уж точно не по выдвинутым Марксом причинам. А значит, нас ожидает блистательное описание того, что сам Шумпетер называл «убедительным капитализмом». Что такое убедительный капитализм? Он напоминает разумное воплощение того сценария, который впервые написал Кейнс, сценария непрерывного роста на протяжении ста лет. Шумпетер предстает перед нами во всей красе. Опасения пессимистов по поводу исчерпания инвестиционных возможностей отодвигаются в сторону легким движением руки: завоевание воздуха, утверждает он, по масштабам не будет уступать завоеванию Индии. Обеспокоенность других экономистов распространением неповоротливых монополий точно так же поднимается на смех: Шумпетер сравнивает процесс появления инноваций с « неутихающим ветром творческого разрушения », причем главными новаторами являются сами «монополии». Все готово к появлению прямого опровержения суждений Маркса. Убедительный капитализм представляет собой реалистичную модель экономической системы, вовлеченной в процесс постоянного и гарантирующего свое продолжение роста.

Пришло время коснуться присущих Шумпетеру противоречий: даже если капитализм успешен с экономической точки зрения, о социологической его составляющей такого сказать нельзя. Возможность подобного расхождения возникает по той причине, что экономическая основа капитализма, как мы знаем, приводит к появлению собственной идеологической надстройки — разумной, а не романтической, критической, а не героической, подходящей людям в пиджаках, а не в доспехах. Именно капиталистический образ мыслей, капиталистическая ментальность в конечном счете и приводит к обрушению системы:

Капитализм порождает нормы интеллектуальной критики, которые после ликвидации морального авторитета большинства институтов обращаются в конечном счете против него самого. Буржуа неожиданно замечает, что рационалистическая установка не заканчивается на титулах королей и пап, а с такой же силой атакует частную собственность и всю систему буржуазных ценностей К

Так великая предпринимательская авантюра подходит к концу, но вовсе не из-за волнений рабочего класса или неспособности системы противостоять усугубляющейся череде кризисов, а просто потому, что изменилась атмосфера вокруг. Все меньше значат личность и сила характера; на первый план выходят бюрократы и управленцы. Даже

 

1      Ibfd, р. 143.

инновация оказывается загнанной в рамки повседневности и низводится до простой привычки. Буржуазная семья, этот великий приводной ремень капиталистических ценностей, подхватывает вирус рационализма. Буржуазия как класс теряет веру в себя. И хотя на первый взгляд кажется, что все в порядке, «глубоко внутри развивается тенденция перехода к другой цивилизации»1.

Опять переворачиваем страницу: «Жизнеспособен ли социализм? Конечно да»2. Речь идет о социализме шумпетеровского толка: добродетельной, бюрократической плановой экономике. Мы бегло обсудим ее позже. Обратите внимание на силу аргументации Шумпетера: он победил Маркса на его территории. Казалось бы, он сдается на милость противника в ключевом вопросе о жизнеспособности капитализма. Но поражение моментально становится победой, стоит Шумпете-ру продемонстрировать или, по крайней мере, предположить, что капитализм уступит место социализму вовсе не по тем причинам, что назывались Марксом, а по тем, что выдвинул он сам! Марксу отданы все возможные почести, но последнее слово остается за Шумпетером.

 

Действительно ли это так? Вопрос крайне важный: на кону не только адекватная оценка вклада Шумпетера, но и прогноз относительно будущего системы, жителями которой мы являемся.

Первые ощущения — слепое обожание, замешенное на раздражении. Шумпетер не может удержаться от позерства, идет ли речь о добропорядочных буржуазных консерваторах или приверженцах Маркса. На страницах книги можно найти много его любимых идей. Так, Маркс, оказывается, был великим консерватором (!), монополии «увеличивают сферу приложения сильных и сокращают сферу приложения сла-

Ibid., р. 163.

Ibid., р. 167.

бых интеллектов», а чем более приближена к «полному капитализму» та или иная нация, тем с меньшей вероятностью ее поведение будет агрессивным. Несомненно, последнее суждение озадачит студентов, изучающих британский империализм XIX века или внешнюю политику США в веке XX.

Эти типичные для автора цветистые выражения стоит рассматривать в контексте всей его аргументации. Разве нет в ней рационального зерна? Не кажется ли нам знакомой картина огромной, абсолютно не исследованной территории новых производственных возможностей? Не напоминает ли о чем-нибудь движение к все большей бюрократизации как в государственном, так и в частном секторе? Наконец, пророческими оказались строки об отмирании буржуазной этики. Напомню, что книга увидела свет в 1942 году. В качестве наблюдателя Шумпетеру не было равных. Ему удалось одним махом выставить на посмешище левый фланг, ждавший неминуемого конца капитализма, развенчать иллюзии центристов, убежденных в том, что умеренное манипулирование государственными расходами способно раз и навсегда решить все проблемы, и дискредитировать невеселые предсказания правых, считавших, что мы ступили на дорогу, ведущую к рабству.

Несмотря на это, его прогноз нельзя оценить однозначно: при ближайшем рассмотрении он оказывается не без недостатков. Шумпетер, вневсякогосомнения,былправ, говоря о большом будущем технологий, но он не сумел предвидеть, что сама природа многих изобретений — от ядерного оружия и энергии до компьютера — сделает их не только заманчивым вариантом для инвестиций, но и угрозой для существования капитализма. Можно только восхититься точностью его пророчества о неизбежной бюрократизации крупного бизнеса, но очевидно и другое: рост неуклюжих великанов индустрии не сделал их поведение менее агрессивным. Вид сражающихся за международные рынки гигантских корпораций едва ли согласуется с предсказанием о схождении на нет склонности капитализма к расширению своих владений.

Действительно ли можно говорить о том, что капиталистический мир погрузился в апатию, потерял веру в себя? Если бы эти строки писались в 1960-х, нам оставалось бы только снять шляпу, ведь тогда западный капитализм, очевидно, двигался по направлению к плановой экономике. Тридцать с лишним лет спустя тезис Шумпетера выглядит не столь убедительно. Вера в капиталистические ценности отвоевала свои прежние позиции не только в США, но и в Европе, в то время как движение по направлению к плану принесло вначале рост, затем инфляцию и, наконец, потерю веры в жизнеспособность планирования как такового. Заключительным ударом по плановой системе стало крушение Советского Союза.

Конечно, стоит отметить, что Шумпетер писал о долгосрочном периоде, тогда как мы критикуем его в рамках краткосрочного периода. Возрождение может оказаться лишь временным, и на смену ему придет капитализм с элементами мягкого социализма. Вероятно, рано или поздно бюрократизация возьмет верх над стремлением к господству над соперниками, и огромные транснациональные корпорации, объединившись в своеобразный картель, разделят мир на частные королевства — так, как это делали сто лет назад, в эпоху империализма.

Да, это всего лишь домыслы, но ведь и Шумпетерова картина мира — тоже домысел: рисуя один из возможных капитализмов, он совершенно не пытается убедить нас в его единственности. Да, предложенный им сценарий очень поучителен, но он не вытекает из развития системы с такой же неопровержимостью, как, например, доктрины Смита, Рикардо или Маркса. Все дело в том, что прогноз Шумпетера по сути своей вовсе не является прогнозом экономическим. Скорее мы имеем дело с набором зачастую крайне остроумных утверждений относительно социальных и политических феноменов, справедливость которых нельзя доказать с той же надежностью, что позволила Смиту и Марксу построить свои внушительные теории. Зловещую роль в судьбе капитализма у Шумпетера играет разочарованный системой интеллектуал, но он вовсе не подчиняется императиву, гнавшему вперед капиталиста-накопителя или суетящегося купца; бизнесмен, решающий, что игра не стоит свеч, делает это под давлением культурных, а не экономических факторов. Да и разве сам Шумпетер, довольный собой, не заключил, что экономических процессов самих по себе недостаточно, чтобы сделать вывод о дальнейшем направлении развития системы?

Следовательно, его наследие нельзя оценивать по тем же критериям, что работы других философов от мира сего. Его предсказания касаются не столько экономики, сколько общества в целом, он размышляет о том, в каком направлении могут подуть ветры культурных перемен. Благодаря своим аристократическим замашкам, свойственной настоящему ученому надменности и печальному опыту в реальной политике и предпринимательстве, Шумпетер, по всей видимости, был способен выносить более взвешенные суждения, чем Кейнс, добивавшийся успеха слишком легко, и Маркс, который был воплощением неудачника. Жаль только, что в жертву острой как бритва наблюдательности была принесена строгая экономическая логика, служившая столь мощной опорой для взглядов мыслителей прошлого.

 

Последствия выводов Шумпетера в высшей степени тревожны, причем не только для капитализма, но и для всей экономики. Не стоит ли считать главной заслугой великих экономистов минувших эпох способность определять направление движения системы? Вообще говоря, не построена ли вся экономическая наука на возможности мало-мальски четкого предсказания грядущих событий? Согласно Шум-петеру, теперь все это в прошлом — каковы бы ни были провидческие способности экономической науки, они не имеют никакого значения. Так ли это? Мы рассмотрим этот важнейший вопрос в последней главе. А пока нам есть что добавить к рассказу об этом идеалисте. Впереди последний поворот сюжета, и он сулит нам нечто куда большее, чем просто штрих к биографии Шумпетера.

Давайте вновь вспомним о центральном противоречии в шумпетеровской интерпретации капитализма. Мы легко найдем его в «Теории экономического развития» — речь идет об описании системы как, с одной стороны, статичного, инертного, неизменного «кругооборота доходов», а с другой — конструкции, подверженной воздействию того, что потом назовут «ветром творческого разрушения». Почему Шумпетер позволил себе нарисовать настолько богатый противоречиями портрет системы? Какой смысл говорить о неизменном кругообороте доходов как квинтэссенции той самой системы, что характеризуется непрерывным процессом изменения?

Объяснение самого Шумпетера хорошо известно: кругооборот позволяет нам по достоинству оценить роль предпринимательства как не только движущей силы капитализма, но и единственного источника прибылей. Существует и другое понимание странного сочетания покоя и изменения. Шумпетеровские предприниматели, как мы помним, не происходят из какого-либо конкретного класса — они просто лучше других знают, что такое инновации. А значит, капиталистическое «развитие», по существу, не является неотъемлемым свойством капитализма. А вот приведение системы в движение некапиталистической элитой еще как является!

Очевидно, сам Шумпетер был высокого мнения об историческом значении «элит» — малочисленных групп необычайно одаренных людей. Давайте обратимся к его собственным строкам из «Теории экономического развития», в которых он рассматривает музыкальный дар:

Мы можем аналогичным образом предположить, что всякий здоровый человек в состоянии что-либо напевать, если только у него есть желание петь. Пусть

половина населения обладает вокальными способностями среднего уровня, четверть его поет хуже, чем эта половина, но оставшаяся четверть отличается повышенными способностями. Если в пределах этой последней четверти мы станем двигаться в направлении растущих способностей, то число людей, обладающих таковыми, будет уменьшаться, и наконец мы дойдем до Кару зо и ему подобныхх.

По сути, лидерство, включая лидерство экономическое, мало чем отличается от способности к пению. Около четверти населения, как утверждает Шумпетер, настолько слабы в этом отношении, что им достаются самые скучные роли в экономике — например, клерков и чиновников от делового мира. Затем следует половина, обладающая нормальным объемом навыков; сюда входят почти все «нормальные бизнесмены», которые прежде всего опираются на проверенные решения, но способны решать задачи, предлагаемые повседневной жизнью. Наконец, есть настоящая элита — «люди того типа, что характеризуется выдающимся уровнем интеллекта и силой воли».

История, повествуя об изменении и развитии, по сути есть рассказ о влиянии элит на инертные массы. В зависимости от обстоятельств меняются необходимые в переломный момент качества: военная доблесть ценилась во времена феодализма, экономический талант — при рыночной экономике, но значимость элит не становится меньшей. Следовательно, когорта лидеров представляет собой отдельное общественное образование. Этим людям по праву принадлежит место на вершине. И хотя лидеры могут теснить друг друга, дух лидерства вечен. «Верхние слои общества, — писал Шумпетер, — и правда напоминают отели: они всегда заполнены, но постояльцы то и дело меняются»2.

Schumpeter, Theory of Economic Development, p. 81, n. 2.

Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy, p. 156.

 

Перед нами еще одна атака на Маркса — на этот раз направленная на марксистскую идею о революционной мощи пролетариата. Это в корне неверно, утверждает Шумпетер. Пролетариат не может нести в мир перемены, ведь, будучи настолько многочисленным, он обречен обладать весьма средними, в целом, возможностями. Да, отдельные пролетарии могут обладать лидерскими качествами, но таких людей — единицы.

Наверное, именно поэтому в рассуждениях Шумпетера

0          наступлении социализма столько философии. Кто встанет у руля той экономики, что возникнет на развалинах капитализма? Конечно, самые способные, одним словом — буржуазия. Вот что писал он сам: ...этот класс, образовавшийся в результате процесса отбора и объединивший человеческий материал более высокого качества, представляет собой национальное достояние, подлежащее разумному использованию при любом общественном строе»1. Следовательно, у управленцев нет причин страшиться прихода социализма. Необходимые для осуществления контроля над системой навыки настолько напоминают таковые при капитализме, что буржуазная элита с легкостью сохранит свое главенствующее положение.

Стоит ли считать рассуждения Шумпетера экономикой? Если руководствоваться традиционными определениями, ни в коем случае. Подобный анализ скорее уж можно отнести к исторической социологии. Ключевые посты достаются не классам, а элитам. Экономика описывает результаты деятельности обществ, где вознаграждается умение удачно выступать на рынке, а не на поле брани, кафедре проповедника или в офисе менеджера. Но о какой бы элите ни шла речь, заправлять всем будут Карузо.

Шумпетер использует свою экономическую модель для формирования всеобъемлющего видения общества.

Само слово «видение», как мы уже говорили, принадлежит Шумпетеру. Именно это понятие лежит в основе масштабного исследования истории экономических учений, работу над которым прервала его смерть. Да, экономика может гордиться точностью своего анализа, но анализ не рождается из головы экономиста на пустом месте, словно Минерва — из головы Юпитера. Существует некий «до-аналитический» процесс, предшествующий любым логическим построениям, и мы не в состоянии избежать этого процесса. Он несет на себе отпечаток наших самых тайных предпочтений и ценностей. «Аналитическая деятельность... — пишет Шумпетер, — заключается в составлении картины вещей, как мы видим их, и если представляется хоть малейшая возможность взглянуть на них под тем, а не иным углом, то вряд ли возможно отличить истинное положение вещей от того, что мы хотели бы видеть»1.

Поистине блестящее наблюдение, и его вполне уместно сопроводить примером, о котором сам Шумпетер едва ли подозревал. Речь о причине, помешавшей Маршаллу, едва ли не самому осмотрительному и бескомпромиссному из всех экономистов, предвидеть подчеркнутое Кейнсом принципиальное различие между потоками потребления и инвестиций.

Ответ лежит на страницах маршалловских «Принципов...», в обсуждении природы товаров потребления в сравнении с товарами производственного значения, как он их сам называл. Он заметил, что между двумя классами товаров существуют «различия, серьезность которых была неоднократно подчеркнута». Мы задерживаем дыхание: до важнейшего заключения Кейнса остается рукой подать. Но не тут-то было. Маршалл считает эти различия «размытыми и лишенными практической пользы». Почему? Очень просто: в центре его мировидения — формирование цен, а вовсе не значение производства для будущего роста экономики. Более

 

1       Schumpeter, History of Economic Analysis, p. 42.

того, с этой точки зрения Маршалл оказывается прав: фундаментальных отличий между установлением цен на рубашки и станки не существует. От его взора ускользает различие на этапе производства того и другого.

Можно ли вообразить более красноречивый пример аналитических расхождений, вызываемых расхождениями в понимании мира? Если бы Маршалл, как и Кейнс, обратил свое внимание на поведение совокупного выпуска экономики, он бы увидел то, что открылось последнему. Но он смотрел лишь на цены и именно поэтому упустил шанс попасть на борт корабля Кейнса. Впрочем, он бы вряд ли воспользовался шансом, возникни он.

Что же, выходит, что экономика — это анализ того, что мы желаем видеть, не в силах отказать себе в этой прихоти, а вовсе не объективное изучение мира, существующего вне нашей воли и воображения? Мы вернемся к этому вопросу в следующей главе, где попытаемся подытожить достижения великих философов от мира сего, а также оценить перспективы приземленной философии как таковой.

Осталось сделать последний штрих. Мы, конечно, помним, как юный Шумпетер попал в школу для детей венских аристократов, где и впитал ценности, впоследствии ставшие неотъемлемой частью его самого. Сильно ли мы ошибемся, сказав, что именно благодаря этому его видение истории пополнилось осознанием ключевой роли элиты? Разумеется, мы говорим об элите аристократической — воплощении веры во врожденное превосходство избранных, лежащей в основе любого аристократического общества. Заметьте, что шумпетеровские избранные становятся таковыми в силу своих личных качеств, а не богатой родословной. Согласно его видению, сам ход истории ведет к тому, что одна группа людей — группа самого Шумпетера! — как и капитализм в целом, занимает свое место вовсе не только по праву рождения. Такое сплетение личного опыта и исторического видения разрешает многие противоречия.

Скорее всего, сам Шумпетер не остался бы в восторге от такой оценки своего вклада. С другой стороны, он вряд ли стал бы спорить. Он желал быть великим экономистом, и трудно сказать, считал ли он именно это, единственное из трех его желаний, нереализованным. Интересно, что, несмотря на мольбы студентов и коллег, Шумпетер никогда не читал лекций о собственных теориях; один ученый предположил, что в конечном счете причиной тому было ощущение несовершенности собственных формулировок. Мы не знаем, желал ли он стать великим провидцем — он стал таковым в любом случае. Каждый заинтересованный в экономике человек обязан познакомиться с ним, аналитиком или прорицателем, — и не только из-за произошедших благодаря ему несомненных прорывов в нашей дисциплине. Двигая экономику вперед, Шумпетер наглядно продемонстрировал, насколько ограничены ее возможности.

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 |