Имя материала: Философы от мира сего

Автор: Хайлбронер Роберт Л

5. неумолимая система карла маркса

«

М

анифест... открывался поистине зловещими строками: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские»1.

В том, что призрак существовал, не могло быть сомнений: 1848-й был ужасным годом для старого порядка на континенте2. Воздух был буквально пропитан революционными настроениями, а земля начинала трястись под ногами огромных масс людей. В какой-то момент — очень ненадолго — показалось, что режим может рухнуть. Во Франции дородный Луи Филипп боролся с кризисом до тех пор, пока не был вынужден отречься и искать убежища на своей вилле в Суррее. Парижские рабочие восстали, и очень скоро над го-

Karl Marx, Friedrich Engels, The Manifesto of the Communist Party 11 Collected Works (Moscow: Progress Publishers, 1976), vol. VI, p. 481. (Здесь и далее русские переводы цитируются по изданию: Маркс К., Энгельс Ф. // Собрание сочинений. Издание 2-е.)

См.: Priscilla Robertson, Revolutions of 1848: A Social History (Princeton, N.J.: Princeton Univ. Press, 1948).

родской ратушей реял красный флаг. В Бельгии перепуганный монарх сам заговорил об отречении. В Берлине выросли баррикады и на улицах был слышен свист пуль. В Италии толпы крушили все на своем пути; в Праге и Вене лидеры восстаний брали пример с Парижа, и города оказывались под их контролем.

« Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения, — провозглашал «Манифест...». — Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир».

Правящие классы и правда дрожали — и видели коммунистическую угрозу повсюду. Нельзя сказать, что их страхи были беспочвенны. Во французских плавильнях рабочие распевали песни протеста под аккомпанемент ударов своих кувалд. Объезжавший фабрики немецкий поэт-романтик Генрих Гейне заметил, что «воистину люди нашего круга не в состоянии прочувствовать дьявольских ноток, коими полны эти песни»1.

Сколько бы энергии ни содержалось на страницах «Манифеста...», дьявольские нотки не были призывом к коммунистической революции — они были рождены отчаянием и болью. На деле всю Европу душила реакция, на фоне которой ситуация в Англии казалась идиллической. Джон Стюарт Милль писал, что у французского правительства «нет надежд на улучшение... оно движимо лишь самыми отвратительными и эгоистичными мотивами». Франция не была уникальной страной в этом смысле. Что касается Германии — на дворе

 

1 Я не сумел обнаружить первоисточник, но господин Фред Уайт-хед полагает, что эти слова содержатся во вступлении Гейне к «Лютеции» (1854).

было четвертое десятилетие XIX века, а Пруссия до сих пор не могла похвастаться наличием парламента, свободы слова или свободы собраний. В стране не было независимой прессы и суда присяжных, не говоря уже о терпимости по отношению к взглядам, хотя бы немного расходившимся с замшелыми представлениями об идущей от бога императорской власти. Италия была неряшливо скроена из застрявших в прошлом княжеств. Историк де Токвиль описывал николаевскую Россию как «оплот деспотизма в Европе» (несмотря на визит царя в оуэновский Нью-Ланарк).

Будь это отчаяние собрано в кулак и направлено в нужную сторону, дьявольские нотки могли стать по-настоящему революционными. На деле же восстания были беспорядочными, плохо организованными и бесцельными; стоило одержать первые победы, как вставал вопрос о дальнейших действиях, и тут старый режим, не мешкая, возвращался на свое место. Революционный запал спадал, а где-то и просто был уничтожен. Ценой десяти тысяч жизней национальная гвардия разогнала парижские толпы, во главе нации встал Луи Наполеон, а Вторая республика уступила место Второй империи. Народ Бельгии решил, что лучше уж предложить королю остаться; тот с удовольствием принял предложение, отменив свободу собраний. Артиллерийские обстрелы выбили австро-венгерских восставших из их укрытий, а немецкая конституционная ассамблея, до этого бойко обсуждавшая вопросы республиканского правления, сначала разделилась на враждующие фракции, а затем и вовсе позорно предложила Фридриху Вильгельму IV Прусскому взять контроль над страной. Словно желая окончательно унизить своих сограждан, монарх объявил, что он не примет корону из рук каких-то оборванцев.

Революция завершилась. Жестокая и кровавая, она не привела к однозначному результату. На исторической сцене появились новые лица, но порядок вещей не изменился ни на йоту.

У маленькой группки лидеров рабочего класса, только что образовавших Союз коммунистов, не было поводов для отчаяния. Что верно, то верно, революция, с которой они связывали столько надежд, выдохлась, а рассыпанные по всему континенту радикальные движения подвергались все более тяжелым преследованиям. Но это было не столь важно. Согласно их пониманию истории, восстания 1848 года были лишь репетициями грандиозного спектакля, а его премьер-ный показ уже не за горами, и в успехе сомневаться не приходится.

Союз только что отпечатал программу своих намерений, названную «Манифестом Коммунистической партии». Изобиловавший хлесткими фразами и остротами «Манифест... был написан не только затем, чтобы распалить будущих революционеров или присоединиться к беспорядочному хору протестующих против нынешнего порядка. Его авторы предлагали нечто иное: философию истории, делавшую коммунистическую революцию не просто предпочтительным, но и неизбежным исходом. В отличие от утопистов, также желавших изменить общество в соответствии со своими взглядами, коммунисты не рассчитывали на сострадание людей или склонность последних к строительству воздушных замков. Вместо этого они предлагали тем связать свои судьбы со звездой, а затем лишь следить, как эта звезда неумолимо движется по небу. Прошли времена противостояний, в ходе которых победитель выявлялся на основании моральных качеств или особенно сильной ненависти к существующему порядку. Взору читателя представал хладнокровный анализ того, какая сторона па самом деле победит, ну а поскольку этой стороной был пролетариат, его лидерам оставалось лишь немного подождать. Так или иначе, они не могли проиграть.

Хотя «Манифест» изначально был программой на будущее, реальное развитие событий удивило бы и его создателей. Они были готовы ждать — но не семьдесят лет. Уже тогда они пристально всматривались в карту Европы, пытаясь определить возможный очаг революции. Им даже в голову не приходило обратить свое внимание на Россию.

Как всем прекрасно известно, «Манифест...» был детищем злого гения — Карла Маркса. Если быть точнее, этот теперь знаменитый текст родился в результате сотрудничества Маркса с потрясающим компаньоном, соотечественником, помощником и коллегой — Фридрихом Энгельсом.

Это были интересные и, безо всяких сомнений, очень значительные люди. К сожалению, довольно скоро они перестали быть просто людьми и превратились в фигуры. По меньшей мере до окончательного провала социалистического эксперимента миллионы людей воспринимали Маркса как духовного лидера калибра Христа и пророка Мухаммеда, а Энгельсу, таким образом, отводилась роль своего рода святого Павла или святого Иоанна. Сотрудники московского Института Маркса — Энгельса склонялись над их работами с тем благоговением, что высмеивалось в экспозициях находившихся неподалеку музеев атеизма. Возведенные в ранг святых в сталинской России и — в меньшей степени — в маоистском Китае, всему западному миру они казались дьявольским отродьем.

И то и другое несправедливо, потому как эти люди не были ни ангелами, ни демонами. Да и работам их далеко до Священного Писания, хотя и проклятий они не заслужили. Они относятся к великой череде экономических трудов, которым удалось упростить, осветить и прояснить нам устройство мира, и, как и все книги с этой полки, Марксовы не лишены своих недостатков. Разумеется, для мира интересен был прежде всего Маркс-революционер. Но даже в его отсутствие обязательно нашлись бы другие социалисты и провозвестники грядущего общества. Истинный вклад Маркса и Энгельса, не потерявший своего значения и сейчас, состоит отнюдь не в их не слишком успешной революционной деятельности. Политическая экономия Маркса — вот что на самом деле нужно понять и принять капитализму. Именно пророчество его неизбежной гибели стало самым важным следом, оставленным Марксом в истории нашего мира. Именно эта идея стала фундаментом для огромного здания коммунизма, и именно ее недостатки в конечном счете привели к его разрушению.

 

Но давайте познакомимся с этими людьми поближе1.

Внешне они были почти полной противоположностью друг другу. Маркс выглядел как революционер. За глубоко посаженные, часто моргающие глаза и темную кожу дети прозвали его Мавром. Маркс мог напугать кого угодно: коренастый, плотно сбитый, с закрывающей половину лица бородой. Он не был аккуратистом; по всему дому валялись груды бумаг, внутри в клубах разъедавшего глаза табачного дыма, закутанный в грязные одежды, восседал сам Маркс. Энгельс же, напротив, вполне мог сойти за представителя люто ненавидимой им буржуазии. Высокий блондин с фигурой, выдававшей в нем любителя фехтования, он с удовольствием охотился с собаками, а однажды даже переплыл реку Везер четыре раза подряд.

Они различались не только внешне; трудно найти и два менее схожих характера. Веселый и наблюдательный Энгельс обладал быстрым и гибким умом; говорят, он худо-бедно мог изъясниться на двадцати языках. Он отнюдь не гнушался маленьких радостей жизни вроде хорошего вина. Интересно, что, несмотря на свой длительный роман с пролетариатом, он довольно долго (и безуспешно) пытался доказать, что его вполне скромного происхождения возлюбленная Мэри Берне (а после смерти Мэри — ее сестра Лиззи) на самом деле является родственницей шотландского поэта Роберта Бёрнса.

 

1 См.: Edmund Wilson, То the Finland Station (New York: Farrar, Strauss & Giroux, 1940,1972); Franz Mehring, Karl Marx (Ann Arbor, Mich.: University of Michigan Press, 1962); David McLellan, Karl Marx: His Life and Thought (New York: Harper & Row, 1973).

Марксу же легкости явно недоставало. Он был идеальным немецким ученым — неторопливым, внимательным к деталям — и неисправимым, до болезненности, перфекцио-нистом. Энгельсу ничего не стоило написать трактат, Маркс же корпел над своими трудами долгие годы. В то время как Энгельса ставил в тупик лишь арабский язык с его четырьмя тысячами глагольных корней, Маркс и после двадцати лет практики разговаривал по-английски с тяжелым тевтонским акцентом. Его очень просто представить в тот момент, когда он испытывал тяжелый «шчок» от тех или иных событий. Несмотря на эти особенности, интеллектуальное первенство принадлежало именно Марксу; у Энгельса была широта охвата, случались озарения, но в поисках истинной глубины надо обращаться к его старшему товарищу.

Их вторая встреча произошла в Париже в 1844-м, и эту дату можно смело считать началом их сотрудничества. Вообще говоря, Энгельс зашел к Марксу с просьбой, но они нашли столько тем для разговора, что их беседа растянулась на десять дней. Трудно назвать работу одного, которая не была бы так или иначе отредактирована другим или хотя бы обсуждена с другим, а их переписка занимает много томов.

Они пришли к встрече в Париже разными путями. Отец Энгельса был довольно ограниченным и набожным человеком, последователем идей Кальвина; он держал небольшое производство в Рейнланде. Стоило юному Фридриху проявить вкус к поэзии, как он тут же был послан в Бремен изучать экспортное дело, деля кров со священником, — по мнению Каспара Энгельса, не было лучших лекарств для романтической души, чем религия и деньги. Энгельс подошел к своим занятиям ответственно, но внутри у него уже бурлили революционные чувства, а его легкая натура никак не соответствовала строгим отцовским стандартам. Когда он по долгу службы отправлялся в доки, его внимание привлекали не только каюты первого класса «из красного дерева с золотыми вставками», но и «бедняки, живущие в той же тесноте, что и булыжники на мостовой»1. Он погрузился в чтение тогдашней радикальной литературы и к двадцати двум годам обратился в «коммунизм» — тогда это слово не имело четкого определения; пожалуй, было известно, что коммунисты отвергнет идею частной собственности как фундамента экономической организации общества.

Затем он отправился в Манчестер, чтобы поработать на отцовском текстильном предприятии. Манчестер, как и бременские суда, казался Энгельсу лишь фасадом. Нарядные улицы изобиловали магазинами, а пригороды окружали центр кольцом прекрасных вилл. Но за всем этим скрывался другой Манчестер. Его было почти незаметно за первым, так что владельцы заводов и фабрик могли даже не подозревать о его существовании. Обитавшие в грязи другого Манчестера люди от отчаяния обращались к джину и религии, и только настойка опия помогала им и их детям забыть об окружающем мире, где не было надежды, но лишь одна жестокость. Энгельс уже видел нечто подобное в фабричных городках своей малой родины, но на этот раз он изучил весь Манчестер, до последней лачуги и спавшего в ней пьяницы. Впечатления Энгельса довольно скоро перекочевали на страницы «Положения рабочего класса в Англии в 1844 году», самого сурового приговора, когда-либо вынесенного миру промышленных трущоб. Однажды в разговоре с одним приятелем он завел речь об ужасных условиях жизни в этом месте и сказал, что никогда не видел «настолько плохо устроенного города». Молча выслушав его, собеседник отвечал: «И все же здесь делается уйма денег. Удачного дня, сэр»2.

Теперь он писал почти без остановки, строча трактаты, выставлявшие великих английских экономистов апологетами режима, пока наконец один из его трудов не привлек внимание молодого человека по имени Карл Маркс, редактора парижского философского журнала радикального толка.

Wilson, op. cit., p. 157.

Ibid., p. 163.

В отличие от Энгельса, Маркс происходил из либеральной, если не радикальной среды. Родившийся в 1818 году в немецком городе Трире Маркс был вторым сыном преуспевающей еврейской пары, вскоре принявшей христианство — чтобы Генрих Маркс встречал меньше преград в своей адвокатской практике. Он был весьма уважаемым человеком и даже дослужился до юстицрата (почетного звания, дававшегося лишь самым заслуженным юристам), но в юности был завсегдатаем запрещенных сходок и поднял немало тостов за республиканскую Германию. Именно он ввел в рацион своего юного сына Вольтера, Локка и Дидро.

Генрих Маркс надеялся, что сын будет изучать право. Но стоило Карлу попасть в Боннский, а затем и Берлинский университет, как он очутился в самом центре философских дискуссий, охвативших тогдашнее общество. Предложенная философом Гегелем система была поистине революционной, и консервативная немецкая академическая среда раскололась надвое. Согласно Гегелю, в основе жизни лежит изменение. Каждая идея, каждая сила с необходимостью порождает собственную противоположность лишь затем, чтобы впоследствии слиться с ней в «единое» целое, и этот процесс бесконечен. Вся история, продолжал философ, по сути лишь скопление таких конфликтующих и мирящихся идей и сил. Изменение — диалектическое изменение — является неотъемлемой частью нашего мира. Правила не касаются лишь Пруссии; ее правительство, по словам самого Гегеля, это что-то вроде «истинного наместника Бога на земле»1.

Молодой студент воспринял это как вызов. Он присоединился к интеллектуальному кругу младогегельянцев, где обсуждались такие смелые темы, как атеизм и теоретический коммунизм в рамках Гегелевой диалектики, и решил стать философом. Это и случилось бы, не вмешайся представляв-

 

Elie Halevy, Imperialism and the Rise of Labour (London: Ernest Benn, 1951), p. 18.

шее Бога государство. Бруно Бауэр — любимый профессор Маркса, собиравшийся поспособствовать его назначению в Боннский университет, — был уволен за конституционные и антирелигиозные идеи (неизвестно, что было страшнее), и юный доктор Маркс расстался с надеждой на академическую карьеру.

Он обратился к журналистике. Раньше он часто писал в «Рейнскую газету» — небольшое издание для либерально настроенных представителей среднего класса, теперь же ему предложили пост редактора. Маркс согласился. На этом посту он пробыл ровно пять месяцев. Уже тогда Маркс был радикалом, но радикализм его имел скорее философский, нежели политический характер. Зашедший по делам Энгельс, увлеченный коммунистическими идеями, не вызвал его одобрения; когда тот заявил, что Маркс является коммунистом, хозяин ответил весьма двусмысленно: «Я не знаю коммунизма, но можно ли так легко осуждать социальную философию, ставящую во главу угла защиту угнетенных?» Несмотря на все оговорки, его редакционные статьи раздражали власти. Однажды он категорически осудил закон, лишающий крестьян их почти вечного права на сбор хвороста, и удостоился выговора. В его статьях смело обсуждалась ситуация с жильем, и он получал предупреждения. Ну а когда Маркс дошел до того, что нелестно отозвался о российском императоре, «Рейнскую газету» закрыли.

Маркс как ни в чем не бывало отправился в Париж, чтобы возглавить очередной радикальный журнал, ненамного переживший немецкую газету. Впрочем, теперь его все больше увлекали вопросы экономики и политики. Неприкрытое преследование прусским правительством своих интересов, неизменное сопротивление немецкой буржуазии любой попытке улучшения условий жизни рабочего класса, почти карикатурные в своей реакционности настроения, владевшие богатыми и властями предержащими по всей Европе, — все это смешалось в его голове, чтобы впоследствии выстроиться в единую и новую философию истории. Стоило Энгельсу зайти в гости, как двое мужчин прониклись взаимным уважением и симпатией, а философия начала обретать форму.

Философию эту часто называют диалектическим материализмом. Диалектическим — поскольку она принимает гегелевскую идею о неизбежности изменения; материализмом — потому что она имела дело не с миром идей, но с физическими и социальными категориями.

Материалистское понимание истории, - писал Энгельс много лет спустя на страницах своего знаменитого трактата «Анти-Дюринг» (он был направлен против немецкого профессора Евгения Дюринга), - зиждется на том положении, что производство, а вслед за производством и обмен продуктов, служат основанием всякого общественного строя: что в каждом историческом обществе распределение продуктов, а с ним и расчленение общества на классы или сосло -вия, зависят от того, как и что производится этим обществом и каким способом обмениваются произведенные продукты. Отсюда следует, что коренных причин социальных переворотов нужно искать не в головах людей, не в растущем понимании ими вечной истины и справедливости, а в изменении способа производства и обмена; другими словами - нее философии, а в экономии данной эпохи1

Эти доводы не так-то просто отмести. Каждое общество, утверждает Маркс, построено на экономическом фундаменте — осязаемой реальности, с которой сталкиваются люди, пытаясь организовать добычу пропитания, одежды и крыши над

 

1       F. Engels, Anti-Duhring (New York: International Publishers, 1970), p. 292.

головой. То, как они это делают, заметно отличается от общества к обществу и от эпохи к эпохе. Люди пасут скот, объединяются в ремесленные цеха или создают огромные промышленные производства. Но как бы они ни решали насущные проблемы, общество будет нуждаться в неэкономической надстройке — оно должно управляться законом, подчиняться правительству, вдохновляться религией и философией.

Не стоит думать, будто надстройку можно выбрать случайным образом. Она должна очень точно соответствовать фундаменту каждого конкретного общества. Общины охотников не смогли бы функционировать в соответствии с законодательством промышленного общества, да и более продвинутые формы организации социума наверняка задохнулись бы под гнетом первобытных представлений о законе, порядке и управлении. При этом доктрина материализма не сбрасывает со счетов плодотворность идей и их роль как катализаторов исторических процессов. Она лишь утверждает, что мысли и идеи суть порождения среды, которую они намереваются изменить.

Голый материализм отводит идеям роль пассивных спутников экономической деятельности. Такая ситуация не устраивает Маркса. Новая теория была не только материалистической, но и диалектической: она предусматривала изменения, сколь постоянные, столь и неизбежные; в этом потоке мыслей идеи, родившиеся в один период, создадут очертания периода грядущего. «Люди сами делают свою историю, — замечал Маркс, комментируя осуществленный Луи Наполеоном в 1852 году переворот, — но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбирали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого»1.

И все же диалектический аспект его теории, обусловливавший ее внутренний динамизм, не был целиком подвластен

 

1       Marx, The Eighteenth Brumaire of Louis Napoleon // Works, vol. II, p. 103.

взаимодействию идей и социальных конструкций. В этой игре участвовала еще одна очень важная сила. Менялся сам экономический мир; сдвигалась основа, державшая на себе надстройку из идей.

Так, благодаря процессу политического объединения, разрозненные средневековые ярмарки начали потихоньку сплетаться между собой, и в результате на свет появился новый мир коммерции. На волне изобретений старая добрая ручная мельница была заменена паровой, и о себе заявила новая форма организации производства — фабричная. В обоих случаях менялось само устройство экономической жизни, а меняясь, оно вынуждало связанных с ним людей адаптироваться. «Ручная мельница дает нам общество с сюзереном во главе, — писал Маркс, — паровая мельница — общество с промышленным капиталистом»1.

Как только подобное изменение происходило, в ход запускалась целая цепь преобразований. Рынок и фабричное производство были несовместимы с феодальным укладом жизни, даже несмотря на тот факт, что были им порождены. Для их должного функционирования требовались новые культурные и социальные условия. В итоге они сделали немало для появления последних, создав свои собственные классы: рынок воспитал новый предпринимательский класс, а фабрика родила на свет промышленный пролетариат.

Охвативший все общество процесс изменения означал не просто столкновение передовых изобретений с отжившими свое институтами; на смену старым классам приходили новые. По Марксу, все общество делится на классы, объединяющие отдельных людей на основании их отношения к существующему производственному процессу. Экономические перемены могут нарушить это деление. Если изменяется организационная и техническая база производства — к примеру, фабрики уничтожают ремесленные цеха, — то и связан-

 

1       Marx, The Poverty of Philosophy // Works, vol. VI, p. 166.

ные с ними общественные отношения станут другими. Те, кто раньше были наверху, могут неожиданно для себя свалиться со своего пьедестала, уступив его вчерашним беднякам. Именно это и происходило в Англии во времена Рикардо: поднявшиеся на волне промышленной революции капиталисты угрожали поколебать проверенные временем позиции знатных землевладельцев.

Конфликта трудно избежать. Теряющие могущество классы ополчаются на тех, кто идет вверх по социальной лестнице: феодал борется с поднимающим голову купцом, а цеховой мастер — с юным капиталистом.

Историческому процессу нет дела до симпатий и антипатий. Пусть и постепенно, но условия меняются, и так же постепенно, но неизбежно, классы меняют свое положение. Вокруг бурлит жизнь, принося страдания многим людям, а на ее фоне происходит перераспределение богатства. Таким образом, история — это лишь картина бесконечной борьбы между классами за право обладания общественными сокровищами. Ну а поскольку общество постоянно испытывает технологические преобразования, от подобного рода посягательств не застрахован никто.

Что сулила эта теория обществу времен Маркса и Энгельса? Она предрекала революцию, и революцию неизбежную. Ведь, если их анализ верен, капитализм содержит в себе производственные «силы» и «связи» — технологические и организационные основы, а также сложную конструкцию, вмещающую законы, политические права и идеологию. И если технологическая база находилась в движении, это не могло не сказаться на надстройке.

Именно такими были взгляды Маркса и Энгельса в 1848 году. Экономической базой капитализма, обеспечивавшей его связь с реальностью, являлось промышленное производство. Надстройкой — система частной собственности, в соответствии с которой часть выпущенной обществом продукции отходила тем, кому принадлежал его колоссальный технический аппарат. И тут возникает конфликт: эти основа и надстройка просто не могут мирно сосуществовать.

Почему? В основе промышленного производства товаров лежит крайне сложный процесс, с характерной для него большой степенью взаимозависимости участников, в то время как формирующий надстройку принцип частной собственности крайне индивидуалистичен по своей сути. Как следствие — надстройка и базис не ладили между собой: фабрики нуждались в планировании, а частная собственность не признавала его. Капитализм усложнился настолько, что ему требовались указания, а сами капиталисты держались за гибельную для них свободу.

Результат оказался двояким. Во-первых, рано или поздно капитализм придет к самоуничтожению. Недостаток планирования в производстве ведет к постоянной дезорганизации экономической деятельности, к кризисам, спадам и неразберихе, их неизбежно сопровождающей. Система была слишком сложна, а потому все время выбивалась из колеи, теряла темп и производила слишком много одного товара, создавая дефицит другого.

Во-вторых, капитализм, сам о том не подозревая, вырастит своего наследника. Капиталистические фабрики не просто предоставят техническую базу для социализма — рационально управляемого производственного процесса, — но и выдвинут хорошо обученный и дисциплинированный класс — побитый жизнью пролетариат, — который станет главной движущей силой новой системы. Природа капитализма такова, что он предрешит свой конец, а в процессе и выкормит главного врага.

Это был блестящий исторический анализ. Он не только предвосхитил великие перемены, но и предоставил возможность оценить наше прошлое под совсем другим углом зрения. Мы привыкли к «экономическому истолкованию» истории и способны невозмутимо принятьксведению переосмысление прошлого в терминах, скажем, борьбы зарождающихся коммерческих классов XVII века с аристократическим миром, важную роль в котором играли земля и происхождение. Но для Маркса и Энгельса это значило куда больше, чем упражнение в интерпретации. Диалектика уводила в будущее, а будущее это, как утверждал «Коммунистический манифест», содержало в себе революцию как конечную цель капиталистического пути развития. «Манифест...» угрюмо провозглашал:

 

Прогресс промышленности, невольным носителем которого является буржуазия, бессильная ему сопро -тивляться, ставит на место разъединения рабочих конкуренцией революционное объединение их посредством ассоциации. Таким образом, с развитием крупной промышленности из-под ног буржуазии вырывается сама основа, на которой она производит и присваивает продукты. Она производит прежде всего своих собственных могильщиков. Ее гибель и победа пролетариата одинаково неизбежны.

«Манифест...», громкое и неумолимое толкование истории, был написан уже не в Париже. Карьера Маркса в этом городе продолжалась не слишком долго. Он вновь редактировал полный язвительной иронии радикальный журнал, вновь задел чувства прусского правительства и по настоянию последнего был выслан из французской столицы.

Теперь Маркс был женат — в 1843 году он сочетался браком сЖенни фон Вестфален, в детстве жившей неподалеку от него. Женни приходилась дочерью прусскому аристократу и члену Тайного совета, но барон фон Вестфален считался либералом и сторонником идей гуманизма. Героями его бесед с юным Марксом были Гомер и Шекспир, а также Сен-Симон — несмотря на тот факт, что местный священник объявил идеи последнего еретическими. Что до Женни, то она слыла первой красавицей города. Очаровательная девушка, она вечно была окружена поклонниками и наверняка могла найти более «подходящую» партию, чем смуглый молодой человек из соседнего дома. Но оналюбила именно его; оба семейства одобрили выбор детей. Для Марксов подобный союз был выгоден во всех отношениях, а барон, кажется, видел в нем воплощение своих гуманистических взглядов. Интересно, дал бы он свое согласие, зная, что случится с его дочерью впоследствии? Женни пришлось спать на одной тюремной койке с проституткой, а также молить у соседей денег на гроб для одного из ее детей. Вместо уютного и безбедного Трира ее жизнь прошла на задворках Лондона, в двух комнатушках, где она делила со своим мужем все тяготы враждебного к ним мира.

Несмотря ни на что, их преданность друг другу вызывала уважение. В отношениях с чужаками Маркс был неучтивым, завистливым, подозрительным и вспыльчивым; домашние же знали его как счастливого отца и любящего мужа. В какой-то момент, когда жена болела, Маркс сблизился с Ленхен1 — их горничной из Вестфалии, остававшейся с ними всегда, даже когда ей не могли платить, — но и измена, в результате которой родился не признанный Марксом ребенок, не разрушила эти отношения, державшиеся на сильнейшей страсти. Гораздо позднее, когда Женни была при смерти, а Маркс очень серьезно болел, их дочери запомнилась следующая прекрасная картина:

 

Наша любимая мама лежала в большой передней ком -нате, а Мавр — в крошечной комнатке через стену от нее... Я никогда не забуду то утро; он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы зайти в комнату матери. Стоило им воссоединиться, как молодость вернулась к ним, и они вновь стали молодой девочкой и

 

1       См.: Yvonne Карр, Eleanor Marx (London: Lawrence and Wishart, 1972), vol. 1, Appendix I, p. 289-297.

любящим юношей, стоящими на пороге новой жизни, а не изъеденным болезнями стариком и старой умираю -щей женщиной, которым уже очень скоро было суждено расстаться навсегда}.

Маркс с семьей переехал в Лондон в 1849 году. Покинув Париж за четыре года до того, они оказались в Брюсселе, где и находились (и где был написан «Манифест») до революционных выступлений 1848 года. Как только бельгийский монарх вернул себе трон, началось закручивание гаек, и все лидеры радикалов были согнаны в столицу; Маркс отправился в Германию.

История повторилась. Маркс взялся редактировать газету, но ее закрытие властями было лишь делом времени. Он отпечатал последний номер красной краской — и поехал в Лондон.

Его финансовое положение было плачевно. В Манчестере Энгельс продолжал жить странной двойной жизнью (он был уважаемым участником манчестерской фондовой биржи), и именно от него шел к Марксам неиссякаемый поток чеков и ссуд. Будь Маркс хоть немного более аккуратным в финансовом плане, его семья могла бы жить вполне достойно. Но великий экономист был не из тех, кто внимательно следит задомашней бухгалтерией. Его дети брали уроки музыки, ався семья при этом сидела без отопления. Жизнь превратилась в нескончаемую борьбу с нищетой, и денежные неурядицы не отступали ни на минуту.

В доме жило пять человек включая Ленхен. Работы у Маркса не было, все свое время он проводил в библиотеке Британского музея, с десяти утра до семи вечера, и так каждый день. В какой-то момент он пытался подзаработать написанием обзоров политической ситуации для «Нью-Йорк трибьюн» —

 

1       David McLellan, Karl Marx: Interviews and Recollections (Totowa, N.J.: Barnes and Noble, 1981), p. 165.

редактировавший ее фурьерист Чарльз Андерсон Дана был не прочь отвесить пару пощечин европейским политикам. Это принесло временное облегчение, хотя, как и во многих других случаях, друга выручал Энгельс, писавший львиную долю статей за него; Маркс лишь присылал свои советы в письменном виде: «В твои статьи о войне красокнужно больше добавить»1. Когда эпопея с журналистикой завершилась, он попытался устроиться клерком в железнодорожную компанию, но его подвел отвратительный почерк. Ему пришлось заложить остававшиеся в собственности крохи — все фамильное серебро и ценные вещи были давно проданы. Иногда нужда была настолько серьезной, что Маркс не мог выйти из дома: его пальто и даже ботинки были заложены. В другой раз он не сумел отправить издателю свои тексты, потому что не нашлось денег на почтовые марки. Словно жизнь его была недостаточно тяжела, М арке страдал от гнойных нарывов. Однажды, придя домой после долгих часов, проведенных за работой в музее, он заметил: «Я надеюсь, что у буржуазии до конца ее дней будет повод вспоминать мои карбункулы». Он как раз закончил страшную главу «Капитала», посвященную рабочему дню.

Его постоянным утешением оставалось общение с Энгельсом. Маркс то и дело писал ему, обсуждая экономику, политику, математику, военную тактику, вообще все, что только можно, и особенно собственное положение. Вот типичный отрывок из такого письма:

Моя жена больна, моя маленькая Женни больна. УЛен-хен что - то вроде нервной лихорадки, а я не могу вы -звать врача, так как не имею денег на лечение. Восемь дней я кормлю семью хлебом и картофелем, и хорошо бы и это не закончилось в ближайшее время... Я ничего не написал для Даны, ведь у меня не было и пенни, чтобы прочесть свежие газеты... Как же прекратить

 

1      Wilson, op. cit., p. 365.

эти адские мучения? Что хуже всего, но было необходимо, в противном случаемы бы просто сыграли в ящик, в последние 8 -10 дней мне пришлось одолжить шиллинг - другой у неких немцев..}

Лишь последние годы принесли некоторое облегчение. Один старинный друг не обидел Маркса в своем завещании, и тот наконец смог обеспечить семье достойное проживание и даже совершить несколько полезных для здоровья путешествий. И сам Энгельс вступил в права наследования и отошел от дел. В 1869 году он в последний раз зашел в свой кабинет, чтобы затем приехать на встречу с дочкой Маркса «в прекрасном расположении духа, помахивая тростью и напевая какую-то мелодию»2.

Женни умерла в 1881 году, похоронив двух из пяти своих детей, включая единственного сына; она была стара и устала от жизни. Маркс не смог присутствовать на похоронах из-за болезни, так что увидевший его Энгельс заключил: «Мавр уже мертв». Но тот протянул еще два года, недовольный избранниками своих дочерей и изнуренный сварами внутри рабочего движения. Он сделал заявление, и по сей день возмущающее многих («Я не марксист»3), и одним мартовским вечером навсегда покинул этот мир.

 

Что же сделал этот человек за долгие годы, проведенные в нужде?

Следует начать с того, что он стоял у истоков международного рабочего движения. Еще в молодости Маркс написал: «Философы до сих пор лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»4.

Marx, Works,vol. XXXIX, p. 181.

Карр, op. cit., p. 112.

McLellan, Karl Marx: His Life and Thought, p. 443.

Marx, Theses on Feuerbach // Works, vol. V, p. 8.

Маркс и Энгельс сначала одобрили то объяснение истории, что поднял на знамя пролетариат, а потом взялись направлять последний и посильно помогать ему в осуществлении своего вклада в историю.

Их попытка не увенчалась успехом. Одновременно с появлением «Коммунистического манифеста» прозвучало сообщение о создании Союза коммунистов, но организация всю свою недолгую жизнь просуществовала на бумаге. Бывший ее официальной программой «Манифест...» даже не поступил в открытую продажу, а сам Союз не пережил революционные волнения 1848 года.

В 1864-м ему на смену пришло куда более амбициозное Международное товарищество рабочих. Насчитывавший семь миллионов членов Интернационал был достаточно заметен, чтобы деятельно участвовать в череде забастовок, охвативших континент, и заработать благодаря этому внушительную репутацию. Но и ему история отпустила не слишком много времени. Интернационал был не дисциплинированной армией убежденных коммунистов, но сборной солянкой из последователей Оуэна, Прудона, Фурье, а также мягких социалистов, яростных националистов и членов профессиональных союзов, которые к любой революционной теории относились с плохо скрываемым подозрением. На протяжении пяти лет Маркс ценой громадных усилий сохранял целостность этой конструкции, но затем Интернационал распался. Часть примкнула к Бакунину, огромного роста человеку, в биографии которого присутствовали обязательные для настоящего революционера ссылки, в том числе в Сибирь (говорят, он был таким мастером публичных выступлений, что слушавшие перерезали бы себе горло, попроси он об этом), другие же вновь обратились к делам национальным. Так или иначе, последний конгресс Интернационала состоялся в 1874 году в Нью-Йорке. Вряд ли стоит говорить, что он окончился полным провалом.

Гораздо важнее факта создания Первого интернационала был особый тон, который Маркс сообщил рабочему движению. Этот склочный и в высшей степени нетерпимый человек изначально сомневался во вменяемости любого, кто не принимал его аргументов. Он описывал экономические проблемы крайне точно, а на философские и исторические темы рассуждал с известным красноречием; что до его политических текстов, то они изобиловали грубостями и непристойностями. Маркса было нетрудно уличить в антисемитизме1, а противников он называл «деревенщинами», «мошенниками » и даже «клопами ». В начале карьеры, будучи в Брюсселе, он принимал у себя немецкого портного по фамилии Вейтлинг. Тот был верным сыном рабочего движения. На его ногах виднелись шрамы от оков, которые он носил в прусских тюрьмах, — верный признак бескорыстной и храброй борьбы за права немецких рабочих. К Марксу его привело желание поговорить о таких вещах, как справедливость, братство и солидарность, в результате же он был безжалостно проэкзаменован на предмет знания «научных принципов» социализма. Ответы растерявшегося Вейтлинга были сочтены неудовлетворительными. Прежде сидевший в позе старшего экзаменатора, Маркс начал яростно мерить шагами комнату. «Невежественность еще никому не помогала!»2 — наконец прокричал он. Аудиенция завершилась.

Еще одной жертвой стал некто Виллих. Бывший капитан в прусской армии, он принимал участие в немецкой революции, а затем проявил себя как блестящий генерал в Гражданской войне в Америке. Увы, он имел неосторожность принимать всерьез «немарксистскую» идею о том, что «чистая воля», а не «нынешние условия» является истинным двигателем революции. За это мнение — не такое уж и глупое, как

См.: Paul Padover, Karl Marx: An Intimate Biography (New York: McGraw-Hill, 1978), p. 166-170.

McLellan, op. cit., p. 156-157.

убедительно показал впоследствии Ленин, — он был также изгнан из рядов коммунистов.

Подобных историй масса. И все же ни один инцидент не был настолько неприглядным, настолько точно предвосхитившим судьбу движения, которое в конце концов пришло к непрекращающейся травле «уклонистов» и «контрреволюционеров», как ссора между Марксом и Пьером Прудоном. Родившийся в семье торговца бочками Прудон занимался своим образованием самостоятельно и в процессе стал социалистом. В какой-то момент он потряс французскую интеллигенцию книгой, название которой вопрошало: «Что такое собственность?» У Прудона был готов и ответ: собственность — это кража. Он призывал к уничтожению огромных частных состояний, но не всей частной собственности. Он встречался и обменивался письмами с Марксом, после чего последний предложил ему присоединиться к ним с Энгельсом. Ответ Прудона был сколь глубоко прочувствованным, столь и пророческим, и его стоит процитировать:

 

Если вы хотите этого, давайте объединим наши усилия в поисках законов общества, способов прийти к этим законам и возможностей достичь их; но, ради всего святого, не дайте нам ни на минуту помыслить о подчинении людей после того, как все былые догмы будут уничтожены... Я от всего сердца рукоплещу ва -шему желанию услышать все мнения; так давайте же продолжать эту проникнутую уважением и добрыми намерениями дискуссию, давайте станем воплощением осведомленной и прозорливой терпимости, но не будем — по той лишь причине, что мы возглавляем движение, — насаждать новую нетерпимость, примерять одежды апостолов новой религии, даже будь то религия логики и разума. Давайте собираться и поддерживать все проявления свободомыслия, осуж-

7 - 7392 Хайлбронер

193

дать всякую исключительность, всякий мистицизм, давайте не считать ни один вопрос окончательно решенным, а если аргументы иссякнут, давайте начнем с начала — не изменяя своим красноречию и иронии. Если все это будет так, я непременно вступлю в вашу ассоциацию. В противном случае — ни за что!1

 

Маркс за словом в карман не полез: его реакцией на книгу Прудона «Философия нищеты» стала разгромная «Нищета философии».

Такие дрязги сопутствовали социалистическому движению на протяжении всей его истории. За Первым интернационалом последовал более умеренный и исполненный благих намерений Второй, объединивший социалистов калибра Бернарда Шоу, Рамсея Макдональда и Пилсудского (не говоря уже о Ленине и Муссолини!), а затем и печально знаменитый Третий, организованный под эгидой Москвы. В любом случае эти амбициозные проекты повлияли на развитие коммунизма в гораздо меньшей степени, чем унаследованные им от своего отца-основателя ограниченность и возмутительная неспособность терпеть несогласие со своей точкой зрения.

Останься создание революционного рабочего движения единственным достижением Маркса за долгие годы, проведенные в изгнании, — он вряд ли был бы настолько важной фигурой для сегодняшнего мира. Маркс — всего лишь один из дюжины революционных лидеров и уж никак не самый успешный; заметных проповедников социализма было по крайней мере не меньше, а его замечания по поводу устройства общества будущего представляют мало интереса. Истинные заслуги Маркса лежат в другой области; это и диалектико-материалистическая теория истории, и, что более важно, пессимистический анализ перспектив капитализма.

 

1       McLellan, op. cit., p. 159.

«История капитализма, — читаем в принятой в 1929 году программе Коммунистического интернационала, своего рода осовремененном «Коммунистическом манифесте», полностью подтвердила правоту марксистской теории законов развития капиталистического общества и анализа его противоречий, в конце концов ведущих к развалу всей капиталистической системы»1. О каких законах идет речь? Что Маркс предрекал системе, которую так хорошо знал?

 

Ответ скрыт на страницах огромной книги — «Капитала». Удивительно, что эта работа вообще была завершена, если вспомнить о Марксовой дотошности, выходившей далеко за грани разумного. В каком-то смысле она так и не была закончена; на ее создание ушло восемнадцать лет. В 1851 году Маркс думал, что закончит ее «через пять недель», в 1859-м — «через шесть», в 1865-м он «закончил» — то есть произвел на свет кучу лишь условно пригодных для чтения листов, которые только после двух лет колоссальной редакторской работы составили первый том. Когда в 1883 году Маркс умер, оставалось еще три тома; Энгельс выпустил второй в 1885-м, а третий — в 1894-м. Последний, четвертый, том пережил и его — он вышел в 1910 году.

Смельчаки, решившие сделать хотя бы попытку осилить «Капитал», обнаружат перед собой около двух с половиной тысяч страниц. И каких страниц! На одних речь идет о почти несущественных технических деталях — но их обсуждение ведется с математической точностью, другие же пылают страстью и гневом. Перед нами экономист, читавший труды всех остальных экономистов, немецкий педант, не упускающий шанса расставить все точки над і, учесть каждую деталь, и эмоциональный критик, способный обвинить капитал в

 

The Communist International, 1919-1943. Jane Degras, ed. (London: Oxford University Press, 1961), p. 475.

«вампировой жажде крови труда» и вообще в том, что «новорожденный капитал источает кровь и грязь изо всех своих пор с головы до пят».

И все же стоит крепко задуматься, прежде чем отмести этот текст как набор оскорблений в адрес мерзких богачей. Действительно, он наполнен замечаниями, выдающими глубокую увлеченность Маркса своим идеологическим противником, но главное достоинство книги состоит, как это ни странно, в абсолютном абстрагировании от вопросов нравственности. Описания пропитаны бешенством, но оно уступает место холодной логике, когда дело доходит до анализа. Маркс положил своей целью открыть свойственные капиталистической системе тенденции, внутренние законы ее движения, а значит, нужно было воздерживаться от гораздо более легких, но менее убедительных способов, вроде критики ее очевидных недостатков. Вместо этого он возводит самую строгую, наиболее приближенную к истине капиталистическую модель и уже в рамках лишенного дефектов, идеального воображаемого капитализма приступает к разоблачению своей жертвы. Идея очень проста: если он покажет, что и наилучший капитализм обречен на катастрофический конец, то станет ясно: и реальному капитализму такой судьбы не избежать — с тем лишь отличием, что она настигнет его быстрее.

Маркс начинает подготавливать сцену для своего спектакля. Добро пожаловать в мир совершенного капитализма: здесь нет места монополиям, профсоюзам, ни у кого нет преимущества перед другим. Мы находимся в мире, где каждый товар продается точь-в-точь за подобающую ему цену. Эта подобающая цена есть его стоимость — крайне коварное слово. Фактически вторя Рикардо, Маркс говорит: стоимость любого товара определяется количеством труда, затраченным на его производство. Если для создания шляпы необходимо в два раза больше труда, чем для производства ботинка, то и продаваться шляпы должны вдвое дороже ботинок. Разумеется, речь идет не только о простом ручном труде; мы имеем в виду и накладные затраты труда, распределяющиеся между несколькими видами товаров, и труд, пошедший на создание машины, которая теперь участвует в производстве новых продуктов. Но, вне зависимости от конкретной его формы, все так или иначе сводится к труду, и все товары в этой совершенной системе наделяются ценами в соответствии с количеством труда, прямого или косвенного, что они содержат внутри себя.

В этом мире мы встречаем и двух главных героев капиталистической драмы — рабочего и капиталиста (к этому моменту роль землевладельцев в обществе значительно снизилась). Они заметно отличаются от главных действующих лиц экономических драм прошлого. Рабочий уже избавился от рабских пут тяги к продолжению рода. Теперь он свободный участник рынка, желающий обменять единственный принадлежащий ему товар — рабочую силу — на заработок; если же последний увеличится, работники не будут настолько глупы, чтобы немедля растратить его в гибельном стремлении к повышению своей численности.

Его встречает капиталист, чья жадность и желание обогатиться с известной долей сарказма описаны в тех главах, где автор покидает абстрактный мир ради Англии 1860-х годов. Нелишним будет отметить, что капиталист алчет денег не просто в силу своей ненасытности. Будучи собственником-предпринимателем, ведущим бесконечную борьбу с сотнями таких же, он просто-таки должен стремиться к накоплению: в конкурентной среде, где он обитает, можно лишь накапливать или стать жертвой накопления других — третьего не дано.

Итак, сцена перед нами, и главные герои на своих местах. Тут возникает первое препятствие. Каким образом, спрашивает Маркс, в такой ситуации могут существовать прибыли? Если все продается за цену, соответствующую ценности, кто же получает незаработанную часть? Никто не осмеливается поднять цену выше конкурентной, но даже если бы одному продавцу удалось надуть покупателя, у последнего осталось бы меньше денег на покупки в другом месте, и выгода одного обернулась бы потерями другого. Если все продается по честной цене, то откуда взяться прибылям во всей системе как таковой?

Кажется, что это парадокс. Было бы просто объяснить прибыли, существуй в системе не подчиняющиеся влиянию конкуренции монополии или капиталисты, не платящие работникам полную стоимость их труда. Но у Маркса ничего подобного нет — свою собственную могилу должен вырыть идеальный капитализм.

Дилемму помогает разрешить уникальный товар, отличающийся от всех остальных, — рабочая сила. Ведь работник, как и капиталист, продает свой продукт по его истинной цене, равной стоимости. А стоимость его, как и стоимость всего, что продается, определяется количеством труда, потраченным на его создание, — в данном случае количеством труда, необходимым для «изготовления» рабочей силы. Иными словами, выставляемые на продажу способности работника стоят ровно столько, сколько трудовых ресурсов обществу необходимо затратить на удовлетворение его насущных потребностей. Смит и Рикардо одобрительно покивали бы: стоимость работника есть денежная сумма, необходимая для его существования. Это его прожиточный минимум.

Пока все неплохо. Но вот перед нами возникает ключ к пониманию природы прибылей. Работник, соглашающийся предоставить свои услуги, может рассчитывать лишь на полагающуюся ему заработную плату. Размер этой платы, как мы видели, зависит от количества человеко-часов, необходимых для поддержания работника в добром здравии. Если от голодной смерти работника спасет продукт шести часов общественного труда в день, то он «стоит» (при условии, что цена труда равна доллару в час) шесть долларов в день — и ни центом больше.

Но проблема в том, что выходящий на работу человек не может согласиться работать лишь шесть часов в день. Этого было бы достаточно, чтобы выжить. В реальности же он соглашается работать восемь, а во времена Маркса все десять или одиннадцать часов в день. В результате он будет производить товары в течение одиннадцати часов, но получит плату лишь за шесть. Заработная плата обеспечит его выживание — его истинную стоимость, — но за это он отдаст капиталисту стоимость продукта, произведенного за полный рабочий день. Именно так в систему проникает прибыль.

Маркс нарек весь массив неоплаченной работы «прибавочной стоимостью». В этих словах нет и тени нравственного осуждения. Рабочему полагается лишь стоимость его рабочей силы. Он получает ее целиком. Но в то же самое время капиталисту достается весь продукт, произведенный его работниками за полный рабочий день, хотя платит он только за несколько часов. Значит, когда капиталист продает свою продукцию, он может назначать цену, равную ее истинной стоимости, и тем не менее получать прибыль. И только потому, что он оплатил не все рабочее время, вложенное в создание его продуктов.

Почему же мы сталкиваемся с такой ситуацией? Дело в монополии капиталистов на один важный ресурс — доступ к средствам производства. В силу существования частной собственности и связанных с ней законов, покуда они владеют машинами и оборудованием, без которых мужчины и женщины не могут работать, капиталисты фактически «владеют» рабочими местами. Если кто-либо не желает работать установленные капиталистом часы, он или она просто не получит работу. Подобно всем остальным участникам системы, работник не имеет права и власти требовать больше, чем свою стоимость как товара. Система абсолютно «беспристрастна», и все же работники оказываются в дураках, ведь они вынуждены работать больше времени, чем необходимо для выживания.

Не звучит ли это странно? Заметьте, что Маркс говорит о времени, когда рабочий день был длинным — иногда невыносимо длинным, — а заработной платы едва хватало на то, чтобы душа не рассталась с телом. Концепция прибавочной стоимости может быть трудна для восприятия в стране, где потогонное производство, за редкими исключениями, кануло в Лету, но в эпоху Маркса она была не просто теоретическим построением. Может быть, хватит и одного примера: в 1862 году на фабрике в Манчестере средняя протяженность рабочей недели в течение полутора месяцев равнялась 84 часам! Предыдущие полтора года она составляла 78 с половиной часов.

Но все это лишь прелюдия к настоящему представлению. Есть герои с их мотивами, есть даже ключ, необходимый для открытия «прибавочной стоимости». И вот — занавес поднимается.

Все капиталисты получают прибыль. Но в то же самое время они соперничают между собой. Это означает, что им необходимо заниматься накоплением капитала и расширять масштабы производства в ущерб конкурентам. Для этого нужно больше рабочих рук; чтобы заполучить их, капиталисты будут торговаться, взвинчивая уровень оплаты труда. Прибавочная стоимость, напротив, будет иметь тенденцию к понижению. Кажется, что в скором времени Марксовы капиталисты окажутся в непростом положении, как и их предшественники из трудов Адама Смита и Давида Рикардо, — растущая заработная плата буквально съест их прибыли.

По Смиту и Рикардо, проблема разрешалась, стоило вспомнить о неутолимой страсти рабочего люда к воспроизводству, разгоравшейся с каждым увеличением оплаты труда. Но М арке, как и Милль до него, исключает подобную возможность. Сомнениям здесь места нет, он просто-напросто нарекает доктрину Мальтуса «клеветой в адрес человечества» — в конце концов, пролетарии, которым в будущем суждено стать правящим классом, не могут оказаться настолько близорукими, чтобы растранжирить свое богатство из-за элементарной неспособности умерить плотские аппетиты. Впрочем, Маркс спасает и своих капиталистов. Он считает, что последние ответят на повышение заработной платы введением в эксплуатацию трудосберегающих машин. В результате часть работников снова очутится на улице, где будет — в рядах промышленной резервной армии — выполнять ту же функцию, что и рост населения в моделях Смита и Рикардо: снижать уровень оплаты до прежнего уровня, еле-еле спасающего от голодной смерти, до «стоимости» труда.

Пришло время для ключевого поворота сюжета. До сих пор развитие событий позволяло капиталисту не ударить в грязь лицом, ведь обращение к машинам помогло ему спровоцировать рост безработицы и в конечном итоге предотвратить повышение оплаты труда. Но не надо торопиться с выводами. Пытаясь спастись от одной из угрожающих ему опасностей, он автоматически попадает в сети другой.

И это неудивительно: стоит ему начать замещать людей машинами, как приносящие прибыль производственные ресурсы уступят место неприбыльным. Важно понимать, что в Марксовом идеальном капитализме никому не по силам получать прибыль, лишьуспешно торгуясь. Будьте уверены, сколько машина принесет капиталисту, столько он за нее и заплатит. Если за свой век станок произведет ценности на 10 тысяч долларов, то, скорее всего, наш предприниматель выплатил эти десять тысяч с самого начала. П рибыль ему может принести лишь труд, работа в те самые прибавочные часы, которые он не оплачивает. Выходит, сокращая долю работников, капиталист убивает курицу, несущую золотые яйца.

Увы — у него нет иного выбора. Он отнюдь не похож на Мефистофеля. Он всего лишь повинуется инстинкту: накопи, чтобы опередить конкурентов. Как только оплата труда работников начинает ползти вверх, он вынужден обращаться к трудосберегающим станкам в попытке снизить издержки и сохранить прибыль — в противном случае это удастся его соседу. А заменять людей машинами — значит расшатывать фундамент, на котором покоятся прибыли капиталиста. Нашему взору предстает своего рода греческая трагедия, где герои волей-неволей идут навстречу судьбе, делая все от них зависящее, чтобы приблизить свой конец.

Жребий брошен. Прибыли снижаются, и капиталисты продолжают переходить на сокращающие расходы машины, на этот раз с удвоенной силой. Каждый из них может опередить других и сохранить прибыли, лишь делая это быстрее и быстрее. Ну а поскольку все остальные занимаются тем же самым, доля живого труда (а с ним и прибавочной стоимости) в общем продукте неуклонно уменьшается. Прибыли падают все сильнее. Катастрофа уже не за горами. В какой-то момент прибыли опускаются до уровня, когда дальнейшее производство становится невыгодным. Работники оказываются на улице, и количество занятых отстает от уровня выпуска. Личное потребление снижается. Проходит волна банкротств. Разворачивается ожесточенная борьба за возможность продать свой товар, и в этой схватке погибают прежде всего мелкие фирмы. Надвигается капиталистический кризис.

Что ж, кризис не означает конца игры. Совсем наоборот. Выброшенные на улицу рабочие вынуждены соглашаться на уменьшенную заработную плату. На рынок выкидываются машины, и наиболее успешные капиталисты скупают их задешево. Со временем прибавочная стоимость возвращается, и движение вперед возобновляется. Таким образом, каждый кризис служит для укрепления возможностей системы к росту. Выходит, что постоянные кризисы — или, в сегодняшних терминах, спады деловой активности — не следствие сбоев в системе, а свидетельство ее функционирования.

Согласитесь, это необычный способ работы. Каждый этап обновления заканчивается одним и тем же: соперничество за работников повышает уровень оплаты труда, предприниматели обзаводятся машинами, таким образом сокращая базу для получения прибавочной стоимости, конкуренция становится еще более жестокой, пока не разражается новый кризис — еще страшнее предыдущего. На каждой стадии спада крупные фирмы поглощают мелкие, и крушение первых приводит к куда более разрушительным последствиям.

Наступает конец. Сам Маркс описал его с красноречием, достойным повествования о Судном дне:

Вместес постоянно уменъшающимсячислом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе с тем и возмущения рабочего класса, который обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капиталистического производства... Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют1.

Драма завершается в соответствии с предписанным Марксовой диалектикой сценарием. Самая совершенная из систем кончает саморазрушением, пытаясь выдавить еще хоть немного из собственного источника энергии — прибавочной стоимости. Развал ускоряется постоянной нестабильностью, присущей экономике, где нет места планированию. И хотя многие силы заинтересованы в продолжении жизни системы, час смертельной схватки невозможно оттягивать вечно.

Какое удивительное отличие от всего, что мы видели до этого! У Адама Смита капиталистический эскалатор двигался вверх — по крайней мере, пока хватало глаз. Рикардо объяснял остановку эскалатора сосуществованием множества голодных ртов и недостаточно урожайных земель, такое положение вещей препятствовало прогрессу и

 

1       Marx, Capital (Moscow: Progress Publishers, 1954), p. 715.

осыпало золотым дождем счастливчиков-землевладельцев. Для Милля перспективы не были такими мрачными, ведь он заметил, что общество может перераспределять произведенный продукт по собственному усмотрению, не обращая внимания на диктат «экономических законов». Но Маркси этот вариант спасения считал решительно невозможным. Материалистическая концепция истории говорила ему, что государство — это всего лишь политический инструмент в руках экономических правителей страны. Сама мысль о том, что оно может играть роль судьи, беспристрастной третьей силы, разрешающей споры находящихся в конфликте сторон, казалась ему смешной. Нет, от внутренней логики происходящего было не скрыться: следуя диалектической логике, система не просто взорвет себя изнутри, но и подготовит свою смену.

О том, на что эта смена может быть похожа, Маркс особо не распространялся. Разумеется, новое общество будет «бесклассовым» — экономист подразумевал, что повод к разделению общества по имущественному признаку пропадет, как только оно завладеет всеми ресурсами для производства товаров. Каким именно образом общество может «владеть» фабриками и что, собственно, означает слово «общество», будут ли и могут ли существовать неразрешимые противоречия между управляющими и управляемыми, между политическими вождями и обычными людьми, — об этом у Маркса нет ни слова. В переходный период «социализма» у власти окажется «диктатура пролетариата»; наконец настанет время настоящего «коммунизма».

Необходимо помнить о том, что Маркс не стал строить социализм самостоятельно, оставив эту непростую задачу Ленину. «Капитал» — это книга Страшного суда для капитализма, да и во всем наследии Маркса не найдешь попыток заглянуть вперед и описать будущее после Судного дня.

Что можно сказать по поводу его апокалиптических пророчеств?

Все аргументы Маркса легко отмести. Капиталистическая система основывается на стоимости — стоимости труда, — а ключ к падению системы следует искать в таком специфическом феномене, как прибавочная стоимость. Реальный же мир наполнен не «стоимостями», но вполне осязаемыми ценами. Марксу было необходимо показать, что мир долларов и центов хотя бы приблизительно напоминает возведенную им абстрактную конструкцию. К сожалению для него, в процессе перехода от мира стоимостей к миру цен он ступает на зыбкую почту математических выкладок. Вот тут-то он и совершает ошибку.

Это вполне исправимый промах, который можно ликвидировать, призвав на помощь еще более мудреную математику. Тогда все марксистские уравнения «сойдутся». Но указавшие на ошибку критики не были заинтересованы в исправлении целой конструкции, и их приговор Марксу обжа

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 |