Имя материала: История русского балета

Автор: Бахрушин Юрий Алексеевич

Глава xii. кризис русского балета

 

После поражения в Крымской войне и грозных народных волнений, охвативших в это время Россию, правительство Александра II уже не могло управлять по-старому. Было отменено крепостное право, ослаблены тиски цензуры и проведены другие незначительные преобразования. Все эти перемены преследовали лишь одну цель - успокоить страну и были далеки от коренных изменений государственного строя.

В то время когда либерально настроенные круги интеллигенции стремились сгладить противоречия между правящими классами и широкими массами народа, революционно-демократический лагерь вступил в открытую борьбу с половинчатой политикой правительства.

В атмосфере общественного подъема, напряженной идейной борьбы русские писатели-реалисты создали большое количество художественных произведений. Балет же явно отставал в развитии своей тематики. Особенно остро это ощущалось в Москве. Поэтому балетный театр здесь потерял своего постоянного зрителя.

В Петербурге дело обстояло несколько иначе. Сосредоточившиеся вокруг двора феодальное дворянство и крупная бюрократия, не утратившие после отмены крепостного права ни своих земельных владений,   ни прибыльных должностей, продолжали посещать балет. Однако художественные запросы этих зрителей стали еще реакционнее. Их интересовало только такое искусство, которое могло отвлекать от действительности. Постоянные посетители балета в Петербурге в те годы образовали своеобразную касту балетоманов. Этот, по выражению М. Е. Салтыкова-Щедрина, «крепкий балетно-консервативный союз» в отличие от прогрессивного «левого фланга» начала века самым отрицательным образом стал влиять на развитие репертуара и балетного искусства.

Среди самих деятелей балета царила полная растерянность. Балету предстояло переходить на позиции реализма. Казалось, что условность самого жанра несовместима с этим новым направлением. Тем более что в области искусства в эти годы «признавалась только утилитарность... Искусство могло получить право гражданства, лишь помогая публицистике». Тщетно балетмейстеры стремились найти выход из создавшегося положения и, не находя его, совершали одну ошибку за другой.

Балет вступил в полосу кризиса.

В 1859 году место Перро в Петербурге занял балетмейстер Сен-Леон. Артур Сен-Леон (1821-1870) получил музыкальное образование и играл на скрипке в оркестре. Случайные обстоятельства заставили его изменить свою Профессию и стать сперва танцовщиком, а затем балетмейстером и педагогом. Исключительная разносторонняя одаренность, невероятная трудоспособность и большой практицизм помогли ему достигнуть мировой известности. Одаренность Сен-Леона была из ряда вон выходящей - он сочетал в себе мастерство скрипача-виртуоза, композитора, дирижера оркестра, танцовщика, балетмейстера, преподавателя танцев, либреттиста, теоретика и историка балета и, кроме того, свободно владел чуть ли не десятью европейскими языками. Но несмотря на это, Сен-Леон был таким же изворотливым и беспринципным дельцом в балете, каких породил крепнувший капитализм в политике и промышленности. Он первым стал рассматривать искусство балета как товар, который следует производить с наименьшими затратами, а сбывать с рук с наибольшей выгодой. Ни принципов, ни идеалов, ни родины для него не существовало-он был космополит, готовый ради денег пойти на любой компромисс.

Свой первый балет - «Мраморная красавица» - Сен-Леон поставил в 1847 году в Париже для своей жены Фанни Черитто. Здесь же он осуществил постановку еще целого ряда спектаклей; особенным успехом у парижской буржуазии пользовались «Маркитантка» и «Заколдованная скрипка». В последнем балете Сен-Леон выступал как танцовщик-скрипач.

Все спектакли Сен-Леона были исключительно бедны по содержанию, которое рассматривалось автором лишь как основа для демонстрации разнообразных танцев и технических фокусов. Так, балетмейстер впервые применил на сцене настоящую воду для фонтанов и водопадов, широко использовал газ для световых эффектов, ввел в употребление дуговые электрические фонари-спектры, чтобы освещать танцовщиц лучами, устраивал выезд танцовщиков на велосипедах, заставлял исполнительниц танцевать на огромных клавишах рояля и т. п. В большинстве случаев эти выдумки не имели ничего общего с искусством, хотя способствовали успеху постановок.

Сен-Леон стремился казаться вечно новым с наименьшими для себя усилиями. Поэтому, пользуясь определенным ассортиментом балетов и гастролируя с ними по разным городам Европы, он часто менял их названия, переделывал применительно к вкусам зрителей того или иного театра и выдавал за новые произведения. В целях ускорения работы и минимальной затраты сил Сен-Леон нередко создавал балеты для главной танцовщицы и нескольких солистов, совершенно пренебрегая разработкой танцев кордебалета. Это значительно удешевляло стоимость постановок, что в новых капиталистических условиях было особенно важно для содержателей балетных театров.

Руководствуясь этими же соображениями, Сен-Леон выработал новый метод проведения классных занятий с артистами балета, дававший чрезвычайно эффектные результаты. Он не задавался целью всесторонне развить танцевальную технику исполнителя, а лишь стремился довести сильные стороны его дарования до такой степени совершенства, которой раньше ни у кого не было. После этого, умело комбинируя эти качества при постановке танцев, он выпускал на сцену очередную балетную «знаменитость». Многие ученицы Сен-Леона, обладая очень ограниченными возможностями, быстро теряли свою славу, потому что они выходили не из школы опытного педагога, а из рук ловкого тренера. Изобретенная Сен-Леоном запись танца значительно ускоряла его постановочную работу. Балетмейстер широко рекламировал себя в буржуазной зарубежной прессе, всячески стараясь завоевать доверие и популярность у владельцев и директоров театров, выполняя на выгодных условиях любые задания.

Россия была знакома с балетами Сен-Леона еще до приезда его в Петербург в постановке Перро и Теодора (Шиона). Правда, эти спектакли несколько отличались от своих подлинников и вначале вызывали некоторый интерес даже у передового демократического зрителя новизной своих танцевальных построений. Прибыв в Петербург, Сен-Леон стал показывать свои спектакли во всем блеске их дешевой зрелищной занимательности, чем сразу угодил балетоманам, смотревшим на балет как на десерт после хорошего обеда. Он начал усиленно внедрять в русский балет новый принцип постановки народных танцев. Обладая прекрасной памятью  и редкой наблюдательностью, Сен-Леон во время своих гастрольных поездок по разным странам знакомился с национальными плясками отдельных народностей, .запоминая в них самые характерные элементы. После этого он механически перемешивал их с элементами классического танца, создавая своеобразный, разностильный гибрид, называемый им характерным танцем, Балетмейстер значительно технически усложнял этот гибрид, достигая таким путем чисто внешнего эффекта, но, не передавая ни в какой мере национальных особенностей исполнения и эстетических установок народа, которому приписывал данный танец. Это было именно то «национальное» искусство, умытое и причесанное, которое приходилось по вкусу петербургскому придворно-аристократическому зрителю.

Петербургская балетная труппа, в лице ее передовых деятелей, не разделяла увлечения знати искусством Сен-Леона, противоречащим традиционным установкам русского балета. Именно в актерской среде возникла мысль повернуть балет на путь национальной тематики, учитывая при этом пристрастие Сен-Леона к народным танцам. Русские артисты предложили балетмейстеру использовать в качестве либретто сказку П. П. Ершова «Конек-Горбунок». Сен-Леон охотно согласился и в несколько вечеров, пользуясь советами петербургских балетных артистов, разработал сценарий спектакля.

Балетмейстер сразу увидел возможности, предоставляемые ему сюжетом для того, чтобы создать балетный спектакль в угоду придворно-бюрократическому зрителю. Совершенно исказив сказку Ершова и лишив ее присущей ей сатирической окраски, он превратил произведение писателя в верноподданнический панегирик самодержавию. Создавая балет, Сен-Леон всячески стремился не затрагивать в нем русскую жизнь, о которой он не имел никакого представления. В итоге на протяжении всего огромного спектакля только первый акт развертывался в фантастической русской деревне, где жизнь текла по каким-то особым законам, не имевшим ничего общего с действительностью. Главным героем балета стал не Иванушка, а царь Александр II; сама же сказка являлась аллегорией отмены крепостного права. Царь-девица олицетворяла желанную свободу, хан воплощал в себе силы реакции, Иванушка символизировал темный и простоватый «добрый русский народ», и наконец, Конек-Горбунок являл собою некоего светлого гения России. Никакого стройного развития драматургии как это было у Дидло или у Перро, здесь не наблюдалось. Нагромождение картин, сменявших друг друга, преследовало единственную цель - создать беспрерывную цепь впечатлений. В этом плане и разрешался спектакль, заканчивавшийся грандиозным апофеозом Александру II. Балетмейстер представлял себе этот апофеоз следующим образом: на сцене на фоне древней кремлевской стены высится гигантский памятник «царю-освободителю», у подножия которого лежат разорванные цепи рабства, и все народы, входившие в состав Российской империи, прославляют монарха, даровавшего им свободу. Из-за кремлевской стены всходит лучезарное солнце, освещавшее светлый новый путь преобразованной России. Но даже падкое до лести царское правительство не сочло удобным так заканчивать балет, и фигура царя была заменена вензелем с изображением его имени.

Последний акт балета был большим дивертисментом, фактически представлявшим собой инородное тело в спектакле. Балетмейстеры предыдущих периодов справедливо рассматривали подобные дивертисменты как пороки постановки, нарушавшие планомерное изложение содержания. Сен-Леон же считал необходимым вводить их почти в каждый свой балет, угождая такими танцевальными парадами упавшим вкусам балетных завсегдатаев. Дивертисмент в «Коньке-Горбунке» заключал в себе пляски двадцати двух народностей, населявших Россию. Эти пляски частично были разрешены средствами изобретенного Сен-Леоном характерного танца. Наблюдательность балетмейстера помогла ему довольно остроумно построить многочисленные танцевальные номера, в которых элементы отдельных народных плясок часто были верно подмечены.

Премьера балета состоялась в Петербурге 3 декабря 1864 года и прошла с исключительно шумным успехом. Как и следовало ожидать, «Конек-Горбунок» полностью соответствовал настроениям придворно-аристократического общества и балетоманов первых рядов партера. Множество танцев, развлекательность сюжета, а главное, шовинистически-верноподданническая направленность произведения заставили петербургское высшее общество единогласно провозгласить этот спектакль «первым русским национальным балетом», а его творца-«первым русским национальным балетмейстером». Великосветская публика рассматривала постановку как серьезное произведение хореографического искусства и дружно ее приветствовала. Однако немногочисленные демократически  настроенные зрители держались совсем иного мнения. Некоторые из них еще помнили подлинно русские, народные балеты и дивертисменты начала века, созданные Вальберхом, Лобановым, Глушковским, проникнутые прогрессивной идеологией и пламенным патриотизмом. Эти зрители отказывались видеть в националистическом «Коньке-Горбунке» «первый русский национальный балет», но их голос тонул в общем хоре шумных похвал.

Успех «Конька-Горбунка» являлся чрезвычайно противоречивым событием в истории развития столичного балета. Появление после долгого перерыва русской темы в балете было явлением прогрессивным, но трактовка ее с позиций шовинистически настроенных зрителей носила реакционный характер. С этого момента петербургский балетный репертуар поневоле всецело становится на службу наиболее консервативных кругов господствующих классов и, утратив свои демократические тенденции, делается нужным лишь очень небольшому числу зрителей. Петербургские исполнители оказались не в силах отстаивать свои прогрессивные позиции.

«Конек-Горбунок» Сен-Леона породил на русской балетной сцене тот издевательский, сусальный псевдорусский стиль, который заставил Некрасова обратить к М. С. Суровщиковой-Петипа, исполнявшей в дивертисментах танец «Мужичок», гневные слова: «Так танцуй же ты «Деву Дуная», но в покое оставь мужика».

Одной из причин успеха «Конька-Горбунка» было участие в нем трех выдающихся артистов петербургской балетной труппы-М. Н. Муравьевой (Царь-Девица), Ф. И. Кшесинского (хан) и Н. П. Троицкого (Иванушка), Марфа Николаевна Муравьева (1838-1879) родилась в Москве и была дочерью вольноотпущенного крепостного. Она получила специальное образование в Петербургской балетной школе, куда поступила в возрасте шести лет. На четвертый год своего пребывания в училище Муравьева стала уже регулярно выступать в ответственных детских партиях. По примеру Москвы, не раз выдвигавшей на ведущее положение воспитанниц, петербургская дирекция решила поручить Муравьевой главную роль в балете Перро «Мраморная красавица». Дебютантка вполне оправдала возложенные на нее надежды и стала периодически появляться в первых балетных партиях. После выпуска в 1858 году она вместе с московской выпускницей Лебедевой была отправлена за границу для поправки расшатанного частыми выступлениями здоровья. Возвратившись в Россию, Муравьева заняла место ведущей танцовщицы петербургской балетной труппы и стала также часто выступать в Москве. Первый ее спектакль в Московском Большом театре состоялся в 1860 году и сопровождался большим успехом. Однако критика, оценив простоту и свободу ее танца, одновременно отметила и ее слабые актерские данные. Наезды Муравьевой в Москву обычно происходили тогда, когда ведущая московская танцовщица Лебедева уезжала на гастроли в Петербург.

В 1862 году Муравьева после закрытого просмотра выступила в Большой парижской опере. По желанию дирекции она дебютировала в балете «Жизель». По-видимому, это было сделано умышленно, с расчетом на то, что русская танцовщица не справится с драматической сценой сумасшествия в первом акте. Однако, по отзывам парижских критиков, Муравьева блестяще провела балет, доказав, что русская система подготовки танцовщиц-актрис намного выше, чем зарубежная. Успех Муравьевой в Париже был настолько значителен, что ее гастроли в столице Франции повторялись еще два раза. В 1864 году, возвратившись в Петербург, она исполнила роль Царь-Девицы в «Коньке-Горбунке». Это был последний образ, созданный Муравьевой. Спустя несколько месяцев после первого представления балета, проработав на сцене только семь лет, она навсегда покинула театр.

Муравьева была одной из крупнейших русских лирических танцовщиц. Танец ее не был воздушным, она не делала ни больших затяжных прыжков, ни парящих полетов в воздухе, но была необыкновенно легка и все время как бы еле касалась пола. Техника Муравьевой была доведена для своего времени до предела совершенства. Знаменитый итальянский балетмейстер и педагог Блазис чрезвычайно образно писал, что «из-под ног ее во время танцев сыплются алмазные искры» и что ее «быстрые и беспрестанно изменяющиеся pas невольно сравниваешь с нитью пересыпающегося жемчуга». Слабая выносливость не позволяла ей исполнять большие балеты. Партия Царь-Девицы, не требовавшая ни особой выносливости, ни сложной актерской игры, как нельзя лучше подходила Муравьевой.

Феликс Кшесинский (1823-1905) в 1838 году окончил Варшавскую балетную школу, где учился у Мориса Пиона, и сразу же прославился как классический танцовщик и, в особенности, как исполнитель польских национальных плясок. В 1851 году Кшесинский посетил Петербург вместе с варшавской труппой и участвовал в спектакле «Крестьянская свадьба».

После окончания гастролей он остался в столице и был зачислен в петербургскую балетную труппу. В 1858 году Кшесинский приехал в Москву, где поставил балет Ф. Ore «Роберт и Бертрам, или Два вора» (музыка И. Шмидта) и одновременно познакомился с реалистической манерой игры московских артистов балета и с исполнением москвичами народных танцев.

Будучи не только выдающимся танцовщиком, но и великолепным артистом, Кшесинский первым в Петербурге отказался от слащавой красивости, обязательной для грима первого танцовщика. Исполняя роль рыбака в балете Перро «Наяда и рыбак», он представал перед публикой в смуглом гриме, с бородой и растрепанными волосами, тем самым стремясь к утверждению реализма на петербургской сцене. Это новшество вызвало ужас у танцовщицы, исполнявшей главную партию, но встретило одобрение зрительного зала.

Значительно более важную роль Кшесинский сыграл как неутомимый пропагандист народно-характерного танца, выдвинутого русским балетом в противовес сен-леоновскому характерному танцу. В отличие от Сен-Леона Кшесинский, как и русские артисты, стремился выявить в народном танце его национальную и социальную сущность, а не ограничивался лишь техническим его исполнением. Механическое соединение движений классического и народного танцев вовсе отвергалось Кшесинским и русскими исполнителями. В 1861 году, выступая в характерных танцах, Кшесинский произвел исключительное впечатление в Париже.

В роли хана в «Коньке-Горбунке» он снова обнаружил своеобразие своего дарования, создав правдивый, лишенный шаржа, образ, который затмил основную роль Иванушки, исполняемую талантливым артистом Троицким в гротесковом плане. Кшесинский проработал в балете 67 лет, выступая в спектаклях не только как танцовщик, но и как пантомимный артист.

Николай Петрович (Иванович) Троицкий (1838-1903) окончил Петербургскую балетную школу в 1857 году и по приказу театрального начальства был выпущен в балетную труппу, хотя, обладая хорошими драматическими данными, еще в училище мечтал о карьере драматического артиста. Первые семь лет службы Троицкого в балете не выдвинули его из общей массы кордебалета. В 1864 году несчастный случай с ведущим комическим танцовщиком Стуколкиным, сломавшим ногу перед самой премьерой «Конька-Горбунка», заставил срочно искать ему замену, и на роль Иванушки был назначен Троицкий. Дебютанту удалось создать очень яркий образ, но указания балетмейстера, которым он слепо следовал, толкнули его на путь гротеска, исказившего образ, задуманный автором сказки. Однако само исполнение Троицкого выявило его выдающееся дарование пантомимного актера. С этого момента дальнейшее положение артиста было обеспечено. Он работал в труппе вплоть до 1884 года, после чего вышел в отставку.

В 1866 году Сен-Леон в угоду царскому правительству поставил в Петербурге новый балет - «Валахская невеста, или Золотая коса». Однако эта постановка не оправдала возложенных на нее надежд, несмотря на то что за несколько месяцев до показа ее в Петербурге она была проверена на парижской публике.

Более чем сдержанный успех «Валахской невесты» заставил Сен-Леона снова взяться за создание «русского» балета. На этот раз он остановился на пушкинской «Сказке о рыбаке и рыбке» и, считая себя уже достаточно опытным в разрешении русских сюжетов, решил обойтись без помощи и советов петербургских артистов. В итоге его стараний был создан спектакль «Золотая рыбка», который по карикатурности изображения в нем русской жизни превзошел вое, что когда-либо появлялось на балетной сцене. Несмотря на участие в нем очередной заграничной балерины Г. Сальвиони, этот балет был отвергнут даже великосветским петербургским зрителем, не говоря уже о балетной труппе. Что же касается прогрессивной печати, то она обрушила на Сен-Леона и на его произведение свое искреннее возмущение и негодование, бичуя постановку в сатирических статьях и рисунках. Наиболее ярким отображением этих взглядов явилась сатирическая статья Салтыкова-Щедрина «Проект современного балета». В этой статье великого писателя-демократа, не называвшего «Золотую рыбку» иначе как «организованная галиматья», проглядывала глубокая скорбь о падении русского балета. Хорошо помнивший прогрессивную роль балета 30-40-х годов, Салтыков-Щедрин не мог примириться с мыслью о том, что это искусство, направляемое ныне «балетно-консервативным союзом», «ни о чем не слышит и не знает» и не желает считаться с тем, что «нарождаются новые факты; изменяется целый строй жизни».

Через два года после провала «Золотой рыбки» Сен-Леон покинул Россию. Он скончался в Париже в 1870 году, перед смертью поставив балет «Коппелия» - самое удачное свое произведение, уже около ста лет не сходящее с балетных сцен мира. Причиной этого успеха были как музыка Делиба, так и ряд талантливо поставленных танцев.

Петербургская балетная труппа в лице наиболее прогрессивных и мыслящих своих представителей не могла не понимать, что балет оторвался от русской жизни, отошел от интересов народа, что значимость его содержания падает с каждым днем, но давление на балет реакционного зрителя было чересчур сильным, чтобы можно было вести с ним успешную борьбу.

В эти годы балет московского Большого театра развивался в ином направлении.

Парижский зритель был мало знаком с валахскими танцами, которые Сен-Леон трактовал в достаточной степени произвольно. В России же эти танцы были хорошо известны, и зрители не могли не заметить ошибок постановщика.

В 1859 году Теодор (Шион) был вместе с женой уволен, так и не создав собственных постановок и ограничившись лишь воспроизведением модных тогда на Западе и в Петербурге спектаклей Сен-Леона и Мазилье, дружно отвергаемых и актерами, и московскими зрителями, и критикой. В конечном итоге пустовавшее место балетмейстера в Москве было предложено итальянцу Блазису.

Карло Блазис (1795-1878) был одним из крупнейших деятелей мирового балета первой половины XIX века. Начав свою карьеру танцовщиком, он через девять лет должен был навсегда расстаться с исполнительской деятельностью из-за перелома ноги. После этого Блазис всецело посвятил себя балетмейстерской работе и педагогике, которой интересовался и ранее. Ему принадлежит заслуга написания первых учебников по классическому танцу и реорганизации знаменитой впоследствии Миланской балетной школы. Это учебное заведение, связавшее воедино многочисленные, рассеянные по отдельным итальянским княжествам мелкие балетные училища, отличавшиеся своими индивидуальными особенностями, после полного объединения Италии стало колыбелью единой национальной итальянской школы в балете.

Ко времени появления Блазиса в Москве ему шел уже седьмой десяток лет. За его спиной была организация балетных школ в Вене, Лиссабоне и Варшаве, он был общепризнанным авторитетом в области преподавания классического танца, но его балетмейстерские приемы давно отошли в прошлое. Поэтому попытки Блазиса обновить репертуар Большого театра, за исключением балета «Фауст», оказались несостоятельными.

Зато педагогическая деятельность Блазиса в Москве сыграла очень большую роль в формировании русских исполнителей и преподавателей танца. Его многочисленные высказывания об искусстве танца полностью подтверждали правильность художественных установок русского балета. Блазис отрицал танец ради танца, упорно подчеркивал важность изучения народного танцевального искусства для усиления выразительности танца классического. Он требовал безупречного и совершенного владения танцевальной техникой, высоко ценя индивидуальность исполнения. Все эти суждения не представляли ничего нового для деятелей русского балета, но в тот период, когда в Западной Европе началось игнорирование содержания произведения и увлечение техникой, авторитет прославленного мастера усиливал сопротивление московских артистов и укреплял их решимость бороться с внешними реакционными влияниями за идеалы национального балета. Свое высокое мнение о русских балетных исполнителях и об их искусстве Блазис выразил в книге «Танцы вообще, балетные знаменитости и национальные танцы», изданной в Москве в 1864 году на русском языке. Помимо этой книги, Блазис был автором множества трудов по искусству, в частности работы «Анекдотические сведения о древнем русском театре и современной сцене», увидевшей свет в Турине в 1833 году.

Блазис проработал в Москве не много, с 1861 по 1864 год, но память о нем как о педагоге надолго сохранилась в московской балетной труппе. После Блазиса Сен-Леон начал ставить спектакли и в Петербурге и в Москве. Одновременно с ним в Москве стала выдвигаться фигура самобытного русского балетмейстера С. П. Соколова, творчество которого было прямой противоположностью космополитическому искусству Сен-Леона.

Сергей Петрович Соколов (1830-1893) окончил Московскую балетную школу в 1850 году и поступил в труппу на положение солиста, но присутствие в театре Ф. Монтассю и Теодора (Шиона) замедляло продвижение молодого русского танцовщика. Обладая прекрасной внешностью, великолепной танцевальной техникой и большим драматическим дарованием, Соколов в то же время был разносторонне развитым и образованным человеком. По своим политическим взглядам он, видимо, стоял на позициях революционного народничества и впоследствии попытался стать выразителем этого течения в балете. Поставленный им в 1867 году балет «Папоротник, или Ночь на Ивана Купала» был задуман Москвой как ответ на петербургского «Конька-Горбунка». Основная задача спектакля сводилась к тому, чтобы лженародному танцу противопоставить подлинно народный. Несмотря на неудачное либретто, спектакль имел очень большое принципиальное значение. За исключением одного акта, явившегося вынужденной уступкой вкусам отсталой части зрителя, воя постановка была построена Соколовым на материале русской народной хореографии. Причем это был не сен-леоновский характерный танец и даже не обычный русский сценический, а подлинный, этнографически верный народный танец, претворенный для сцены. Из семи сцен спектакля шесть развертывались в русской деревне и лишь одна была фантастической, с широким использованием классического танца.

Впечатление, произведенное этим балетом, достаточно ясно определяется той ожесточенной полемикой, которая разгорелась в печати вокруг имени Соколова. Прогрессивные газеты очень одобрительно отзывались о постановке, называя Соколова «создателем балета будущего» и «балетным Вагнером». Реакционная пресса, наоборот, осуждала балет, считая, что столь широкое использование подлинно народного танцевального материала снижает качество постановки и не приличествует изящному искусству хореографии. Впрочем, даже нападающие на балетмейстера критики должны были признать, что его «Камаринскую», действительно запечатленную русским характером, публика, по справедливости, заставила повторять» и что вообще «танцы хороши и все лежат на солистках и кордебалете». Это последнее обстоятельство - увеличение роли массы в балетном спектакле - также являлось новшеством и диктовалось желанием демократизировать

балет. Самым слабым местом постановки было либретто. Сюжет балета крайне наивен. В центре спектакля - влюбленная пара и отец, желающий выдать свою дочь за сына деревенского богатея, а не за бедняка, возлюбленного дочери. При помощи деревенского колдуна герой проникает в подземное царство Гения Папоротника, становится обладателем несметных богатств и женится на любимой. Критика не без основания сетовала на то, что этот балет не является драматической пьесой и его содержание не заключает в себе никакого развития. Музыка Ю. Г. Гербера не возвышалась над обычным балетным уровнем. Однако спектакль имел успех у зрителя и не только удержался в репертуаре, но и дождался своего возобновления в 80-х годах.

«Папоротник» не был случайным эпизодом в творческой жизни Соколова. В 1868 году балетмейстер продолжил народную тематику в балете, поставив спектакль «Цыганский табор». На этот раз основным средством выражения явились цыганские пляски. Сознавая несомненную основательность нападок критики на первое свое произведение за ничтожность его содержания и не будучи в состоянии из-за короткого срока разработать более серьезную и глубокую тему, Соколов в «Цыганском таборе» построил весь балет на одном коротком любовном эпизоде. Критика несколько двусмысленно одобрила эту довольно наивную попытку балетмейстера выйти из положения, отметив, что «такое отсутствие сюжета» предпочтительнее «содержанию некоторых произведений Сен-Леона... сюжет «Цыганского табора» почти равен нулю, а сюжеты «Василиска» и «Валахской невесты» суть величины отрицательные».

Через два месяца после «Цыганского табора» на сцене появился третий балет Соколова - «Последний день жатвы», снова построенный на народном, но на этот раз французском танце и опять почти лишенный сюжета. В этом спектакле балетмейстер широко применил «отанцовывание» трудовых сельскохозяйственных процессов, очень характерное для народного плясового творчества. Однако эти танцы не были одобрены критикой, нашедшей, что те моменты, когда танцовщицы «начинают скрести сцену лопатами, граблями или косами... очень неграциозныя и весьма неизящныя». В «Последнем дне жатвы» Соколов, по-видимому, следуя появившейся моде, ввел травести (танцовщиц, одетых в мужские костюмы), что нельзя было назвать удачным.

В те годы смелый балетмейстер-новатор, стремившийся утвердить на сцене народное искусство и шедший по стопам крупнейших русских композиторов того времени - Даргомыжского и Мусоргского, - не был понят теми современниками, которые поднимали на смех новые реалистические течения в музыке, а таких было немало и среди балетных зрителей. Соколов действительно оказался «создателем балета будущего». Только после Великой Октябрьской социалистической революции его идеи нашли свое развитие в советской хореографии, и его мечта о широком выходе на сцену подлинно народных плясок осуществилась в деятельности ансамблей народного танца.

Соколов был не только балетмейстером-новатором, но и смелым борцом за новое в области классического танца. Им стала широко применяться виртуозная поддержка, также не встретившая сочувствия у современников, рассматривавших как гимнастические трудности «держание танцовщиком двух танцовщиц или держание им же одною рукой лежащей танцовщицы». Свое высокое танцевальное мастерство Соколов сочетал со столь же совершенным драматическим дарованием. Исполняя роль Фауста в балете того же названия, Соколов, по словам Блазиса, давал образ в развитии, с исключительной тонкостью отражая изменения психологии героя. Вспоминая другой свой балет - «Два дня в Венеции», Блазис утверждал, что успеху постановки «много способствовал своею мимикой и танцами г. Соколов».

Но еще большее значение для развития русского балета имела педагогическая деятельность Соколова. Кроме преподавания в старших классах балетной школы, он вел постоянные занятия с артистами. Все крупнейшие исполнители того периода обязаны Соколову развитием своего танцевального мастерства. Будучи лучшим партнером в московской балетной труппе, он считал, что, для того чтобы владеть в совершенстве искусством поддержки, танцовщик обязан изучить на практике женский танец, а потому сам лично свободно выполнял все танцевальные движения танцовщиц до пальцев включительно. Лебедева, Муравьева, Гранцова, Николаева и ряд других московских и петербургских артисток балета постоянно пользовались советами и указаниями этого выдающегося педагога.

Независимый и свободолюбивый характер Соколова приводил к столкновению его с театральным начальством; политические же взгляды и направленность его балетмейстерского творчества вызывали подозрение у государственных чиновников. Этим объясняется увольнение Соколова в 1882 году по сокращению штатов в то время, когда его педагогическая деятельность была особенно нужной.

Появление на московской сцене такой фигуры, как Соколов, не было случайным. Оно было подготовлено всем ходом развития балета в Москве в XIX веке. Не случайным было и появление в этот период в Москве целого ряда выдающихся исполнителей реалистической школы, развивавших традиции Санковской, Андреяновой и Лобанова и национальные танцы.

В 1854 году композитор Верстовский, управлявший тогда московскими театрами, решил начать выдвижение молодых танцовщиц на главные партии, чтобы своевременно готовить замену ведущих артисток, уходивших на пенсию. Его выбор пал на пятнадцатилетнюю Лебедеву, которой он поручил весьма сложный как по танцам, так и по пантомиме балет Ф. Тальони «Гитана». На другой день после дебюта молодой танцовщицы Верстовский писал в Петербург: «Сколько ни припоминаю дебюты здешних воспитанниц-танцовщиц, не исключая Санковской 1, все были слабее Лебедевой. Замечательны силы этой девочки... публика московская при всей теперешней ее болезненности и равнодушии принимала дебютантку превосходно, вызывая по нескольку раз в каждом акте единодушно. В этой девочке проглянула прекрасная будущность русскому балету». Верстовский не ошибся-с этого спектакля начала свой творческий путь за три года до выпуска из школы крупнейшая русская танцовщица-актриса второй половины XIX века.

Прасковья Прохоровна Лебедева (1839-1917) была ученицей Гл. Ворониной и Монтассю. Во время своего пребывания в школе она не только регулярно исполняла главные партии в одиннадцати сложнейших балетах, но и с успехом гастролировала в Петербурге. Кроме того, Лебедева выступала в драме, в пьесе «Энгувильский немой». После выпуска, в 1858 году, дирекция отправила ее (вместе с Муравьевой) на казенный счет за границу для поправления здоровья. Возвратясь обратно, Лебедева до конца своей артистической деятельности была вынуждена постоянно выступать как в Москве, так и в Петербурге. Исполнительскую деятельность она совмещала с планомерными занятиями у Блазиса, Сен-Леона, Гюге и С. Соколова, упорно стремясь совершенствовать свое искусство.

В 1865 году Лебедева поехала в Париж, где имела принципиальную договоренность о выступлении в Большой опере. После закрытого просмотра и подтверждения своего согласия на заключение с нею контракта, Лебедева, первая из русских танцовщиц, предъявила руководству Большой оперы определенные материальные требования - выступавшие до нее русские артистки обычно соглашались на любые предложения. Условия Лебедевой были приняты, но гастроли все же не состоялись, так как дирекция театра по каким-то причинам все время оттягивала их начало. По возвращении в Россию Лебедева вынуждена была согласиться на перевод в петербургскую балетную труппу, но при этом оговорила себе право одновременно регулярно выступать в Москве. В 1866 году танцовщица во время спектакля получила тяжелый ожог глаз неудачно включенным дуговым фонарем. Временная слепота сменилась значительной потерей зрения, заставившей ее навсегда покинуть сцену на девятом году службы.

Лебедева сочетала совершенную по тому времени технику танца с выдающимся актерским дарованием и исключительной выразительностью. Некоторые критики часто упрекали ее в чрезмерном усложнении танца, называя ее новые технические движения «фокусами» и выражая мысль, что подобные танцы являются «не пластическим и не эстетическим искусством, а угождением безвкусью необразованной толпы». Впрочем, одновременно указывалось на «легкость и свободу», с которой танцовщица преодолевает все эти технические трудности. Незаурядные актерские данные артистки заставляли некоторых современников считать, что «рамка балета слишком тесна для таланта г-жи Лебедевой... ее настоящее место в драме». Часто, танцуя в балете, где не было большой драматической роли, она, по словам очевидцев, умела создать «роль и, так сказать, выдвинуть ее из-за исполняемых ею танцев». Говоря о ведении роли Лебедевой, критик писал: «Она ни на минуту не изменяет высоте, на которой она держится во все продолжение своей роли, и потому публика ни на минуту не отрывает внимания от ее игры и танцев». О выразительности танцовщицы твердили все современники, постоянно подчеркивая, что она в каждый танец вносила «много смысла и много выражения», что «в пустую форму ей всегда удается вложить содержание, бездушное одухотворяется ее прикосновением» и что, «танцуя иногда довольно деланный танец, она не переставала жить на сцене и выражением лица порою как будто влагала в танец мысль, которой сам по себе не заключал он». Характеризуя Лебедеву как танцовщицу-актрису, Блазис писал: «Жестами .и игрою физиономии она выражает все так, как бы это было выражено словами. Даже в игре ее физиономии есть много чего-то такого, ...чего не выразишь словами... то же самое можно сказать и об ее танцах, живописных, блестящих, страстных и упоительных, когда этого требует роль». Искусство Лебедевой, преисполненное жизнерадостности, бодрости и человечности, дополнялось исключительным обаянием и редкой миловидностью танцовщицы.

Достойной сподвижницей Лебедевой была Ольга Николаевна Николаева (1840-1881). В балетной школе она вместе с Лебедевой училась у Ворониной и Монтассю, а затем совершенствовалась у Блазиса и Соколова. За три года до окончания школы Николаева была выдвинута на первое положение и дебютировала в роли Лизы в балете «Тщетная предосторожность». Критика сочувственно встретила выступление танцовщицы, отдав должное ее прекрасной технике, но одновременно указала на крайне слабые актерские данные исполнительницы. Такие же отзывы были и о втором выступлении Николаевой в этом же году в балете Ф. Тальони «Воспитанница Амура». После этого начинающая артистка категорически отказалась вести балеты до тех пор, пока ей не дадут возможности усовершенствовать свои актерские данные с хорошим учителем. Дирекция предала ее заботам ведущего артиста Малого театра и прекрасного педагога И. В. Самарина. Через год с лишним Николаева дебютировала вторично, но уже в роли Жизели, вызвав удивление критики своей выразительной игрой и яркостью созданного образа. После этого выступления Николаева вскоре заняла положение ведущей пантомимной танцовщицы Москвы, превышая в этом искусстве Лебедеву, но несколько уступая ей в технике танца. В 1859 году она была выпущена из школы, имея в своем репертуаре шесть больших балетов. В первые же годы службы Николаева зарекомендовала себя и как несравненная исполнительница народных танцев.

Карьера танцовщицы была непродолжительной. В 1869 году она, исполняя роль Жизели, упала во втором акте с качающейся ветки и сломала себе ногу. Вовремя принятые медицинские меры вскоре восстановили ее здоровье, но, попробовав выступить в балете Ж. Сен-Жоржа и Ж. Мазилье «Сатанилла» в 1870 году и почувствовав, что она не в состоянии танцевать так, как раньше, Николаева подала в отставку. Ценя ее не только как первоклассную пантомимную артистку и незаменимую исполнительницу народных танцев, но и как балетмейстера-она фактически исполняла эту должность в Москве со времени увольнения Блазиса,-дирекция не приняла отставку. Вплоть до 1874 года Николаева возобновляла в Большом театре все старые, сошедшие со сцены постановки и выступала как создательница сцен с народными плясками в новых балетах и операх. Она была первой русской женщиной, ставшей профессиональным балетмейстером. Как актриса Николаева создала целый ряд ярких, запоминающихся образов. Ее игра отличалась исключительной скупостью жестов, доведенных до предельной выразительности. Одной из лучших ролей Николаевой была роль жрицы в балете Петила «Царь Кандавл». Николаева работала в театре до своей кончины.

Почти постоянным партнером Николаевой был Александр Михайлович Кондратьев, выпущенный из школы в 1860 году на положение солиста. По свидетельству дирекции московских театров, он был «люби;мый публикою исполнитель соло во всех русских плясках и характерных танцах»1. По словам современников, Кондратьев был прекрасным характерным танцовщиком, продолжившим традиция московской школы народно-сценического танца, унаследованные им от Лобанова, Пешкова и Николаевой.

В 1865 году в Москве появилась молодая немецкая танцовщица Адель Камилла Гранцова (1845-1877). Она родилась в Брауншвейге и была дочерью балетмейстера местного театра. Первоначальные профессиональные знания она получила у своего отца, а затем пополнила их у Сен-Леона. В 1862 году Гранцова приехала в Париж, где после закрытого просмотра ей был назначен дебют в Большой опере, который, однако, по разным причинам не состоялся. Через три года после этого танцовщица одновременно получила предложение заключить контракт на первое положение со стороны Большой оперы в Париже и Большого театра в Москве. Она предпочла Россию. Это был первый случай, когда молодая исполнительница отказывалась от работы в Париже. Вплоть до 1872 года Гранцова постоянно работала в России, сначала в Москве, а с 1868 года в Петербурге, куда была переведена в этом сезоне. Она была очень изящной танцовщицей с хорошей техникой, но ее актерские данные не удовлетворяли русских зрителей, в особенности москвичей.

В декабре 1868 года в Москве начала выступать французская танцовщица-виртуозка Генриетта Дор. Техника ее вызывала удивление одним новым, еще невиданным движением - фуэте, исполнявшимся пять раз подряд.

Однако ведущее место на московской сцене оставалось за русскими танцовщицами.

В балетах Соколова «Папоротник» и «Последний день жатвы» выступила сменившая Лебедеву молодая московская танцовщица Собещанская.

Анна Иосифовна Собещанская (1842-1918) еще в школе выделялась из числа своих сверстниц способностями и внешними данными. За два года до выпуска ей, по московским традициям, было поручено ведение балетов «Гитана» и «Жизель». Восемнадцатилетняя воспитанница успешно справилась с задачей. К моменту выпуска в 1862 году Собещанская была уже хорошо подготовленной танцовщицей. Она не обладала эмоциональностью Лебедевой, и, кроме того, ей мешал небольшой рост, однако она не только восприняла все лучшие черты своих предшественниц, но и развила их. Так, будучи сильной танцовщицей и хорошей актрисой, Собещанская первая отступила от общепринятых правил и, выступая в балетных партиях, стала применять характерный грим. Блазис, наблюдавший Собещанскую в начале ее деятельности, писал, что она «восхитительна как танцорка и, как мимистка» и что в ее танцах «видна душа, она выразительна» и иногда доходит даже до «исступления». Позднее другой современник утверждал, что «не трудностью прыжков и быстротою оборотов производит она наилучшее впечатление на зрителя, но цельным созданием роли, в которой танец является истолкователем мимики». После ухода Лебедевой Собещанской удалось занять первое место в московской балетной труппе, хотя петербургская дирекция стремилась выдвинуть своих ставленниц на главное положение в Большом театре.

Несмотря на катастрофическое падение содержания балетного репертуара, исключительный подбор талантливых исполнителей, умевших создавать яркие образы (что придавало смысл любому, даже самому пустому хореографическому произведению), поддерживал сборы в Большом театре. Постоянно развивая в своем творчестве реалистические приемы игры, московские артисты балета стремились приблизить свое искусство к эстетическим требованиям времени.

Различный подход к задачам балетного спектакля в Москве и Петербурге особенно ярко обнаружился при постановке в Большом театре нашумевшего в Петербурге «Конька-Горбунка». Первоначально этот балет был избран Лебедевой для своего бенефиса, но свет московской рампы он увидел в день бенефиса Гранцовой. Причиной этой перемены была та ожесточенная борьба, которая разгорелась в 1866 году вокруг постановки спектакля между московской балетной труппой и Сен-Леоном. Первое столкновение у балетмейстера произошло с Лебедевой, по-видимому, потребовавшей коренных изменений в балете. В связи с тем. что согласия в этом вопросе достигнуто не было, танцовщица отказалась от премьеры, как крайне невыгодной для ее бенефиса. Вторая стычка была уже с труппой из-за исполнителя роли Иванушки. Балетмейстер назначил на нее великолепного комика-буффа Ваннера, который, как и Троицкий, разрешал образ в гротесковом плане. Это встретило единодушный отпор со стороны труппы, настаивавшей на том, чтобы роль Иванушки была поручена молодому московскому танцовщику В. Ф. Гельцеру. Этот артист до того времени не исполнял мимических ролей, но еще в школе обнаружил несомненные актерские данные. Не желая портить своих отношений с труппой, Сен-Леон согласился на замену, а Гельцер повел роль по-своему и, пренебрегая указаниями балетмейстера, создал реалистический образ, отвечающий сказке Ершова. Даже крайне сдержанная в отношении Москвы петербургская критика, восхваляя Иванушку-Троицкого, должна была признать, что в этой роли Гельцер лучше. Что же касается самого молодого артиста, то с этого спектакля он начал свою блестящую карьеру неподражаемого русского пантомимного актера реалистической школы.

Василий Федорович Гельцер (1840-1908) был величайшим и до сего времени непревзойденным мастером реалистической русской пантомимы. Окончив в 1856 году Московскую балетную школу, он был зачислен в труппу фигурантом и через семь лет достиг уже положения солиста. Благородная манера танца и большой сценический темперамент обещали танцовщику блестящее будущее. Кроме того, Гельцер еще будучи в школе увлекался драмой и бывал занят на выходных ролях в Малом театре. В балете он также вскоре стал обнаруживать свои исключительные актерские данные.

Некоторое время Гельцера считали лишь комиком, но вскоре ему удалось показать всю широту диапазона своего дарования. Подобно своему великому учителю Щепкину Гельцер с равным совершенством создавал и комедийные и трагедийные образы и придавал им социальный смысл. Щепкинские традиции особенно ярко обнаруживались у Гельцера в роли Марцелины в «Тщетной предосторожности», которая перекликалась с щеп-кинским Гарпагоном в «Скупом» Мольера. В изображении Гельцера Мар-целина была добродушной, по-галльски веселой старухой, искренне любящей свою дочь. Но это продолжалось до тех пор, пока дело не касалось денег. Тогда старуха немедленно превращалась в черствую, жестокую тиранку. И лишь в последнем акте, когда все ее планы рухнули, у нее впервые возникало сомнение в правильности своего взгляда на жизнь. Она вспоминала свою молодость и мечтала о том, чтобы супружество Лизы и Колена было счастливее ее замужества. Благодаря такой трактовке роли балет вновь обретал утраченное сатирическое значение, которое он имел в годы своего создания - в период роста французской деревенской буржуазии.

С исключительным искусством великий артист умел донести до зрителя сложную психологию своих героев, раскрыть их мысли и переживания. Это особенно ярко проявилось в образах Клода Фролло в «Эсмеральде» и Ганса-лесничего в «Жизели», которые обычно рассматривались как театральные злодеи. Гельцер искал в них человеческое и старался выявить причины, заставлявшие их совершать злодеяния или ошибки. Благодаря этому на первый план выступало значение социальной среды.

Трагический образ сильного духом аббата Клода Фролло, скованного деспотическими канонами средневекового католицизма и идущего на преступление ради утоления своей необузданной, но человеческой страсти к Эсмеральде, в воплощении Гельцера звучал как вызов противоестественным законам католической церкви. Клод Фролло-Гельцер умирал не тогда, когда его поражала рука Квазимодо, а когда Эсмеральда, сознавая свою неизбежную гибель, все же отвергала его любовь. Степень перевоплощения Гельцера была огромна. А. А. Джури, исполнявшая роль Эсме-ральды, признавалась, что каждый раз, когда он хватал ее за руку и смотрел в глаза в последнем акте, у нее невольно начинали стучать зубы и дрожать колени от страха, и она оказывалась ;не в состоянии в этот момент осознать, что находится на сцене и перед ней добрый, милый Василий Федорович, у которого она так часто бывает дома.

В столь же трагичных красках трактовал Гельцер и образ Ганса-лесничего. Ганса обуревает полная растерянность, чувство двоится между глубокой любовью к Жизели и рабской покорностью своему господину, неожиданным соперником которого он оказывается. Недалекий и неспособный на хитрость, он долгое время не решается раскрыть инкогнито принца. Она с охотничьим рогом была кульминационным моментом роли. По тому, как Гельцер смотрел на висевший рог, как он то подходил к нему, то отходил от него, то протягивал к нему, то отдергивал от него руки, было видно, какая мучительная, страшная борьба происходила в душе забитого, потерявшего свое лицо наемника и глубоко любящего человека. Слабый ум Ганса не выдерживал этой борьбы - он сходил с ума: Гельцер судорожно хватал рог, трубил, метался по сцене, суетливо разоблачал Альберта, теребил старика герцога за руку, забывая о своем положении, а когда любимая им Жизель теряла рассудок, он растерянно и недоуменно смотрел на нее, не понимая, что же случилось. И снова, как и в «Эсмеральде», зритель благодаря образу, созданному Гельцером, сознавал, что произошедшая катастрофа зависела не от Ганса, не от Альберта, а от тех социальных условий, в которые были поставлены эти лица.

Вершиной творчества Гельцера была роль немого малайца в посредственной опере композитора А. Ю. Симона «Песнь торжествующей любви», созданной на сюжет одноименной новеллы Тургенева. Здесь игра артиста достигала небывалых пределов выразительности и буквально потрясала зрителей. Сцена воскрешения Муция проводилась Гельцером с таким нервным напряжением, что зрительный зал в ужасе застывал, а после ее окончания в театре обычно некоторое время царила глубокая тишина. Лишь спустя несколько минут зрительный зал разражался бурными овациями. Этот спектакль неизменно делал полные сборы, но публика собиралась в театр только к акту, в котором участвовал Гельцер. Москва приходила смотреть Гельцера, а не слушать оперу.

Так же как и Щепкин, Гельцер сочетал необычную глубину переживания с тщательным изучением роли. Хорошо сознавая специфику балетного искусства, он никогда не мельчил роль, а писал ее смелыми, широкими мазками. Артист отбирал лишь те жесты, которые лучше всего могут характеризовать образ, и путем бесконечного их комбинирования достигал исключительной цельности и законченности образа. Он на себе лично постоянно доказывал справедливость изречения о том, что нет маленьких ролей, а есть маленькие актеры. Так, например, незначительную роль феи Карабосс в «Спящей красавице» Гельцер своей игрой выдвигал на первый план. Роль царя Нубийского в «Дочери фараона» характеризовалась тем, что все приказания своим подчиненным царь - Гельцер отдавал еле заметными движениями пальцев, плеча, рук, без поворота головы к тем, кому они были адресованы. Резкий переход от надменности первого выхода к трусливой растерянности последнего акта показывал всю сущность восточного деспота.

Все же любимой ролью Гельцера до конца его дней была роль Иванушки в «Коньке-Горбунке», где он впервые правдиво показал на балетной сцене не сусального пейзана и не гротескового шута, а простого русского крестьянского парня.

Первое представление «Конька-Горбунка» в Большом театре сопровождалось справедливыми нападками прогрессивной московской критики. Она называла балет лжерусским, считала его пародией на русский народ и заявляла, что об этом спектакле «как о художественном произведении и заикаться нельзя». Вскоре «Конек-Горбунок» сошел с вечернего репертуара Большого театра и стал появляться на афишах в воскресные и праздничные дни как детский утренник.

«Конек-Горбунок» в различных редакциях продержался на русской сцене около 100 лет. Долголетняя жизнь спектакля в первую очередь объясняется широкой известностью и подлинной народностью сказки Ершова, которая легла в основу сюжета. Для многих зрителей «Конек-Горбунок» дорог по детским воспоминаниям о театре, как первый спектакль, который им удалось увидеть. Большую роль в сохранении этого балета в репертуаре сыграли и блестящие русские исполнители ролей Иванушки и хана. Наконец, немалое значение в долговечности спектакля имела музыка Пуни. Чрезвычайно простая по своей форме, с широким использованием народных мелодий, крайне танцевальная, она легко запоминалась и незаметно входила в быт русских людей. Достаточно сказать, что на мотив мазурки из последнего акта балета поется известная детская песенка «Жил-был у бабушки серенький козлик». Продолжению сценической жизни «Конька-Горбунка» способствовал балетмейстер А. А. Горский, в начале XX века коренным образом переделавший постановку и включивший в партитуру ряд произведений других композиторов-классиков.

Первоначальная партитура Пуни при некоторых несомненных ее достоинствах оставалась исключительно «балетной», то есть представляла собой ряд механически соединенных отдельных номеров. В условиях быстрого роста музыкальной культуры России, связанного с концертной деятельностью Московской консерватории, произведения Пуни и Минкуса уже переставали удовлетворять передового зрителя. Это обстоятельство и вызвало попытку Большого театра осуществить реформу балетной музыки, задуманную Даргомыжским.

Даргомыжский еще в 1848 году написал оперу-балет «Торжество Вакха», воспользовавшись сюжетом одноименного произведения Пушкина. Но в то время этот спектакль не был разрешен цензурой, которая не сочла возможным одобрить к представлению «сюжет соблазнительный и близкий к безнравственности», тем более что «эффект танцев зависит от исполнения, за которое отвечает не цензура». Лишь в 1866 году в связи с ослаблением цензурного гнета Даргомыжский добился согласия на постановку своего произведения на сцене Большого театра. Осуществление спектакля было поручено С. Соколову.

Великий русский композитор-реалист Даргомыжский мечтал создать новую форму музыкального представления, где музыка, вокал, танец и действие составляли бы единое органическое целое, исполненное сценической правды. Ряд обстоятельств не позволил осуществить постановку так, как она была задумана. Соколов, потеряв интерес к ней, передал ее артисту Ф. Н. Манохину. В результате на сцене появился обычный оперный спектакль, в котором между пением и танцем не было органического единства. Главная идея Даргомыжского была нарушена, и опера-балет «Торжество Вакха», данная в начале 1867 года, успеха не имела. Однако сам факт появления оперно-балетного спектакля с музыкой русского композитора-профессионала свидетельствовал d все возрастающем интересе серьезных музыкантов к хореографии.

Постановка «Торжества Вакха» содержала в себе те ростки нового, которым впоследствии суждено было расцвести в симфонических балетах Чайковского.

Балеты Сен-Леона, хотя и получили признание у придворного зрителя, но были слишком далеки от коренных установок русского балетного искусства, чтобы стать господствующей линией его развития. Это были постановки, типичные для периодов исканий. Сен-Леон, как и другие балетмейстеры того времени, судорожно искал способы создания реалистического балета. qh метался от спектаклей на современную тему вроде «Маркитантки» и «Валахской невесты» к фантастике «Немей» («Ручей») и «Заколдованной скрипки», к аллегории «Конька-Горбунка». Соколов был прямолинейнее. Он считал, что в утверждении реализма большую роль играют балеты на народную тему. Однако ни тот, ни другой не достигали желаемой цели. Бытовизм «Маркитантки» и «Папоротника» был столь же чужд современным требованиям, как и фантастика балетов романтизма.

В этот крайне тяжелый для развития русского балетного искусства период во главе петербургской труппы встал Мариус Петипа.

Мариус Иванович Петипа (1819-1910) родился в Марселе. Свое первоначальное хореографическое образование он получил у отца, довольно известного французского провинциального балетмейстера. Начав карьеру танцовщика выступлениями в Брюсселе, Мариус Петипа затем работал в ряде провинциальных театров Франции и в 1839 году вместе с отцом гастролировал в Нью-Йорке.

Возвратившись в Париж, Петипа совершенствовался в школе Большой парижской оперы. В 1841 году он выступил на этой сцене в pas de quatre вместе с Терезой и Фанни Эльслер и Люсьеном Петипа, но, не попав в состав труппы, отправился на работу в Бордо. После этого танцовщик в течение трех лет работал в Мадриде. Отличаясь большой наблюдательностью, Петипа во время этой своей поездки серьезно изучал испанские танцы и впоследствии стал исключительным их знатоком. По возвращении в Париж, он заключил контракт с дирекцией русских императорских театров и в 1847 году прибыл в Петербург вместе со своим престарелым отцом, приглашенным туда в качестве педагога. Первые же выступления обеспечили Петипа дальнейший успех. Он понравился зрителю и как танцовщик хорошей школы, и как пантомимный актер своей нарочито эффектной и приподнятой во вкусе того времени темпераментной игрой.

На второй год работы в России Петипа впервые пришлось выступить в качестве постановщика при переносе в Москву балета «Пахита», поставленного в Петербурге его отцом и Фредериком Маловерном. Уже тогда обнаружились характерные черты Петипа как художника-редкая трудоспособность, упорное желание учиться, глубокая преданность своему искусству и пламенная любовь к нему.

В то время на петербургской сцене главным балетмейстером был Перро, и Петипа вскоре стал его поклонником и ревностным учеником. Прославленный балетмейстер со своей стороны покровительствовал своему юному соотечественнику, охотно делясь с ним знаниями и опытом, но самостоятельной работы ему не поручал. Перро, как и Дидло, требовал от балетмейстера всесторонних знаний в области искусства, истории и этнографии, а их заметно недоставало у Петипа. Лишь в 1855 году Петипа, уже ставивший небольшие балеты в Испании, испытал свой силы как самостоятельный постановщик и в России, создав балетный дивертисмент «Звезда Гренады», где широко использовал свой наблюдения и знания в области испанского народного танца. Первый дебют Петипа прошел не без успеха, после чего Перро стал изредка поручать ему репетиторскую работу и даже допускать к постановке отдельных номеров или танцевальных дивертисментов. Так появились на сцене одноактные балеты-дивертисменты «Брак во время регентства» и «Парижский рынок». Эти постановки понравились зрителю своей свежестью и непосредственностью, но не выдвинули Петипа на первый план.

Приезд в Россию Сен-Леона в 1859 году несколько изменил положение Петипа. Новый руководитель петербургского балета, постоянно находясь в разъездах и ставя спектакли в Петербурге, в Москве и в других городах Европы, благосклонно относился к балетмейстерским опытам молодого постановщика, тем более что ни в какой мере не считал его конкурентом, а помощник был ему необходим. Первые успехи Сен-Леона и собственная неудача с постановкой в 1860 году двухактного балета «Голубая георгина» заставили Петипа задуматься над своим будущим и внимательно присматриваться к работе столичного балетмейстера. (Одновременно он не забывал художественных установок и постановочных приемов Перро.) Однако творчество Сен-Леона не волновало Петипа: воспитанный на иных художественных принципах, он не мог примириться ни с дешевым, мишурным блеском спектаклей этого нового вершителя судеб буржуазного зарубежного балета, ни с легковесностью содержания его произведений, ни с недооценкой действенной роли кордебалета. Перро же в свое время вызывал глубокое уважение Петипа тщательностью подготовки произведений, содержательностью сюжетов, действенным танцем. Все это было понятно и близко молодому балетмейстеру. Петипа твердо решил идти по стопам Перро, но на первых же порах столкнулся со своей полной неподготовленностью к этому. В своей работе он мог положиться только на свой талант, на свою интуицию и на скудный запас наблюдений, а знаний и опыта у него еще не было. Приходилось вставать на путь копирования Перро и одновременно .пополнять свои знания.

После «Голубой георгины» Петипа сразу стал готовиться к постановке большого балета. Следуя примеру Перро, он решил воспользоваться сюжетом литературного произведения и выбрал модную тогда новеллу «Роман мумии», написанную Теофилом Готье - автором либретто «Жизели». В то время когда шла работа по созданию драматической канвы будущего спектакля, молодой балетмейстер посещал музеи и библиотеки, изучая исторические и иконографические материалы, делая заметки и зарисовки всего того, что могло ему пригодиться для осуществления постановки. Эти занятия, проводимые без соответствующей подготовки, носили бессистемный характер и по преимуществу отразились лишь на внешней стороне спектакля. Само сочинение танцев не представляло больших трудностей для Петипа-в этом отношении его фантазия не знала пределов. Он обладал способностью до мельчайших подробностей «видеть» танец и до тончайших нюансов «слышать» музыку любого своего будущего хореографического произведения.

Появление в 1862 году первого монументального балета Петипа «Дочь фараона» было хорошо встречено петербургским зрителем, который по достоинству оценил редкую танцевальную изобретательность балетмейстера, но не обратил никакого внимания на содержание произведения. Спектакль рассматривался лишь как грандиозное развлекательное зрелище и ему сопутствовал соответствующий шумный успех. Этот успех побудил Петипа немедленно закрепить свою победу и приступить к осуществлению следующего большого балета «Ливанская красавица», который был дан через два года после «Дочери фараона», но не произвел впечатления на зрителя. Свою новую неудачу Петипа отнес за счет недостаточной подготовки к спектаклю и стал исподволь готовиться к очередной монументальной постановке. Одновременно он перенес «Дочь фараона» в Москву, где его балет был встречен иначе, чем в Петербурге. Критика благосклонно, но только вскользь коснулась танцевальной части спектакля, безжалостно обрушившись на его содержание и драматургию. Московская печать отмечала отсутствие общепринятых принципов построения балета, указывала на механическую связь эпизодов, на исторические и этнографические ошибки, на смешение стилей, а главное - на отсутствие идеи в произведении.

Неудача Петипа объяснялась тем, что он не стремился понять идеалы прогрессивных кругов русского общества. Как и Дидло в первое свое пребывание в России, Петипа окружал себя в основном соотечественниками, актерами французского драматического театра, и сближался лишь с иностранцами, работавшими в балетной труппе.

Сюжет следующего своего произведения - «Царь Кандавл» - Петипа почерпнул из одноименной повести Тотье, который в свою очередь воспользовался рассказом Геродота. Новый балет, данный в 1868 году, имел значительный успех как в Петербурге, так и в Москве.

После этого Петипа решил попробовать свои силы в Москве. Продолжая литературную тему в балете, балетмейстер в 1869 году показал московскому зрителю одно из лучших своих произведений-«Дон-Кихот», в котором применил все свои знания испанского танца. Спектакль сопровождался успехом, но критика снова указала на крупные недостатки драматургической основы постановки. Петипа еще не понимал, что содержание и содержательность не одно и то же. Борясь за сюжет спектакля, он не думал о его идейной стороне и, обращаясь к литературным произведениям, черпал из них только фабулу.

В 1870 году Петипа поставил в Москве еще один балет-«Трильби» на музыку Гербера. В качестве сюжета для спектакля он использовал модный тогда роман Дюморье того же названия. Постановка не понравилась зрителям, после чего Петипа возвратился в Петербург.

Между тем успех «Дон-Кихота» в Москве заставил дирекцию театров поставить спектакль и в столиц

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 |